Your Chemical Fanfiction

Вопрос

vedmo4ka — Sun, 03 Nov 2019 16:37:20 GMT

Привет всем восставшим или никуда не уходившим! Хотите конкурс фанфиков, посвященный возвращению группы? И много ли нас таких, давайте проверим.

КАМБЭК?

makemyheartburn — Fri, 01 Nov 2019 11:31:52 GMT

Phascination Phase 13/?

me — Tue, 13 Oct 2015 09:22:01 GMT

Глава 12

Глава 13

Моя жизнь круто изменилась. И все благодаря одному-единственному человеку.
Теперь не проходило и дня, чтобы мы не увиделись, не провели вместе время. Даже когда кто-то порой пропускал занятия в школе, все равно вечером компания собиралась.
Фрэнки все чаще бывал в нашем доме. Мы могли часами заниматься ерундой, просто разговаривая, забавляясь с Майло или смотря телевизор.
Все больше общих тем, больше доверия, больше контакта. Я привыкал к нему, и с каждым разом мне было все труднее его отпустить.
Проблемы в его семье разрешились, хоть и не с таким исходом, на который надеялся Фрэнк: его отец уехал. Со временем парень привыкал к этому, хоть иногда я все же заставал его угрюмое выражение лица. Не знаю, удавалось ли мне, но я старался отвлечь его, как только мог.
С каждым днем он был все ближе. Майки теперь большую часть времени был занят своей девушкой, но Фрэнк продолжал приходить по вечерам. А я никак не мог насладиться осознанием, что он приходит из-за меня. Приходит ко мне. Я боялся поверить в это до конца.
* * *
Однажды вечером я проводил время в гостиной. Телевизор был включен, но я сидел к нему спиной, разложив на журнальном столике кучу цветных карандашей, перед открытым блокнотом. На полу лежали несколько небольших рисунков и стояла кружка с кофе, которой просто не хватило места на столе. Желание рисовать напало на меня совершенно внезапно, поэтому я даже не потрудился выключить телевизор, просто притащив из комнаты принадлежности.
Несколько часов я изрисовывал бумагу, пока Фрэнк не показался на пороге дома. Даже не дождавшись, пока я закрою за ним дверь, он шустро сбросил кеды и направился в гостиную. Завидев там устроенный мною хаос, он подскочил к дивану, перегнулся через него, облокотившись на спинку, и уставился в блокнот.
- Ээээй, я поймал тебя! – глупо захихикал он. – Что рисуешь?
Подойдя к нему, я просто поднял руку ладонью вверх, указывая на блокнот. Парень быстро обошел диван и уселся на пол перед столиком.
- У тебя здесь кофе, - немного растерянно пробормотал он, сразу же чуть передвигаясь в сторону.
- Ох, да…- я подошел к нему, поднял кружку с пола и понес ее на кухню, спрашивая уже оттуда: – Хочешь, тебе сделаю?
- Ммм, нет. Может, позже.
Вернувшись в комнату спустя пару минут, я увидел, что Фрэнк, вооружившись карандашом, что-то старательно выводит на моем рисунке.
- Нет-нет-нет! Стой! – я испуганно бросился к нему, и хотел было отобрать листок, но парень просто отмахнулся и, чуть отвернувшись, закрыл его собой.
- Да погоди ты!
- Ты ведь не испортить его решил, нет? – нервно спросил я. – Я угробил на этот чертов рисунок почти два часа.
- Ну, Джи, зачем мне портить этот твой «чертов рисунок»? – сосредоточенно нахмурившись, передразнил он, продолжая чертить что-то черным карандашом.
Я молча вздохнул, сверля взглядом затылок Фрэнка и сжимая пальцы одной руки в кулаке другой.
- Просто доверься мне, Джи, - тихо пробормотал он.
Мне захотелось высказать, что дело тут не в доверии, но едва открыв рот, я почему-то тут же захлопнул его. Ну ладно…
Спустя примерно минуту, повернувшись ко мне лицом, Фрэнк подвинул блокнот и гордо произнес:
- Все! Теперь я могу похвастаться Берту, что участвовал в создании рисунка.
Уставившись на лист, я молча анализировал его взглядом, но, так и не уловив каких-то особых изменений, скептично поднял бровь и спросил:
- Где?
- Пфф, - парень закатил глаза. - Я контур обвел.
Захихикав, я снова посмотрел на рисунок, на этот раз обращая внимание на жирные черные линии, которые раньше были всего лишь немного светлее.
- Молодец, - смеясь, сказал я, на что Фрэнк кивнул, продолжая гордо улыбаться.
- Я мог бы помогать тебе с этим, знаешь? – участливо выдал он.
Не успел я ответить, как у входной двери зазвенели ключи, и в прихожей показался Майки. Когда он прошел в гостиную, Фрэнки молча помахал ему рукой.
- Привет, - сняв куртку и бросив ее на диван, он присел рядом с ней. – Что за кружок по рисованию вы здесь устроили? – с ухмылкой спросил он.
- Хочешь присоединиться? – хмыкнул Айеро. – Устроим маленький конкурс или типа того.
Я закрыл блокнот и убрал его от греха подальше, понимая, что теперь вряд ли удастся закончить начатое.
- Почему бы и нет? – брат лениво сполз с дивана и, взяв первый попавшийся карандаш, поднял с пола один из испорченных листов и принялся что-то отрывисто рисовать.
- Как провел время? – теребя в пальцах все тот же черный карандаш, полюбопытствовал Фрэнки.
- Здорово. Только устал чертовски, - не поднимая глаз, ответил Майкс. – Ее постоянно тянет в эти проклятые гипермаркеты.
Айеро засмеялся, а я спросил:
- Тогда почему ты ходишь туда с ней?
- Понятия не имею, - обреченно вздохнул брат.
- Да ладно.Тебе ведь тоже это нравится, - шутливо протянул Фрэнк. И смешно наморщив нос, прощебетал высоким голосом, – Делать покупки - это так здорово!
- Эй, эти гейские штучки больше к тебе относятся! – издевательски хмыкнул в ответ Майки и небрежно бросил свой листок Фрэнку. – Это ты вечерами тут с Джером наедине ошиваешься.
- Но я же не таскаю его по гипермаркетам в поисках сувениров, - тихо парировал Айеро и, посмотрев на каракули брата, нашел на столе красный карандаш и начал что-то дорисовывать на листочке.
- Еще попробуй это доказать, - брат поднялся с пола, сгреб с дивана куртку и поплелся к себе в комнату.
Любопытно заглянув через плечо Фрэнка в рисунок Майкса, я увидел двух угловатых человечков, намалеванных зеленым карандашом. Эти человечки держались за руки, а над их головами красовалось несколько неровных сердец и подпись: «Фрэнк и Джерард». И именно эти чертовы сердца, абсолютно не смущаясь, сейчас и разукрашивал Айеро!
Шокировано отшатнувшись от плеча Фрэнка, я посмотрел вслед брату и прошипел: «Вот ведь засранец!».
- Пфф, - снова отмахнулся Фрэнки и немного безразлично продолжил: – Он просто завидует, не обращай внимания.
- Чему завидует? – раздосадовано спросил я, старательно отводя от него взгляд, хотя и не ждал толкового ответа. Майки сейчас вполне доволен жизнью, корча из себя взрослого, чуть ли не семейного человека. На мой взгляд, его и правда забавляют наши с Фрэнком посиделки. И это несколько задевает.
- Тому, что мы здорово проводим время вместе, а у него друзья ушли на второй план. И теперь ему только и остается, что ходить с Алисией по магазинам, - хихикал Фрэнк, разрисовывая каракули Майка. Я посмотрел на Фрэнка, пытаясь разобрать, серьезно ли он так считает или просто шутит.
- Но ему, вроде как, нравится это… Нет? Ох, да выброси это… - я попытался отобрать у него этот проклятый листок.
- Нет! – он снова отвернулся от меня, и, сидя спиной, возмущенно затарахтел: – Да что это такое?! Дай мне порисовать! Никакой свободы…
Я засмеялся.
- Рисуй, сколько влезет. Только выброси это.
- Зачем?! Мне нравится. Вот сейчас разукрашу… - Айеро, видимо, задался целью поиздеваться надо мной.
- Ага, и повесь над кроватью… - скептично проворчал я ему в спину.
Фрэнки резко повернулся ко мне с наиграно-восторженным лицом и воскликнул:
- Точно!
- Перестань! Я пошутил! – я со смехом бросился отбирать у Фрэнка листок с рисунком брата.
Борьба продолжалась недолго, и, как и ожидалось, я потерпел поражение. Фрэнки умудрился запихнуть уже здорово помятый листок себе в карман и напрочь отказывался его выбрасывать, обещая повесить при первой же возможности на стену. В конце концов, мы оба уставились в экран телевизора. Я – угрюмо насупившись, Фрэнки – довольно улыбаясь своей победе.
Спустя какое-то время я почувствовал, что меня настойчиво тыкают под ребра.
- Эй… - шепотом звал Фрэнки. Я вопросительно посмотрел на него. Обижаться долго у меня в планах не значилось. Он как-то робко улыбнулся и спросил: – Можно я сегодня останусь здесь?
- Да. Почему нет? – Я был озадачен, не понимая, почему он вообще спрашивает. Но потом до меня дошло: – Ты имеешь в виду на ночь?
Он еще никогда не оставался здесь. Майки в детстве часто зависал у него даже на несколько дней, но Фрэнки у нас ни разу не оставался.
- Ну, да… - Фрэнки явно был смущен. – Если не помешаю…
- Оу. – Я начал нервничать. То есть я был рад, даже немного польщен, но сердце по обыкновению пустилось в пляс из-за новой ситуации с этим парнем. Несмотря на это, я улыбнулся ему: – Конечно! Оставайся.
- Спасибо, - он облегченно вздохнул и улыбнулся в ответ. – Просто, знаешь…мама часто стала звать свою подругу в гости. А я ее терпеть с детства не мог. Как и папа. В общем, они много общаются теперь… ну… - он пытался подобрать слова и объяснить эту неловкую для него ситуацию.
- Все в порядке, я понимаю, - успокаивающе положив руку на плечо Фрэнка, я часто закивал. На самом деле я не до конца понимал, в чем дело, но если он хочет остаться здесь, я не буду отказывать. Я обязан помочь ему. – Можешь оставаться, если хочешь. Когда угодно.
- Спасибо, - одними губами повторил он, буквально гипнотизируя меня взглядом и благодарно улыбаясь. И я снова тонул в этих глубоких глазах. Сердце не желало успокаиваться, и я почувствовал дрожь во всем теле. А в голове медленно, но верно отчетливо вырисовывалось осознание ситуации.
О, Господи... Фрэнк Айеро останется у меня ночевать.
Не совсем понимая, что делаю, я оторвал немного дрожащие пальцы от его плеча и коснулся темных длинных волос у виска. Он лишь моргнул и улыбнулся чуть шире. Медленно, едва помня, как дышать, я очень аккуратно заложил прядь ему за ухо, но потом быстро убрал руку. Боясь то ли его реакции, то ли того, что выдал себя с потрохами, я молча смотрел на него, вдыхая воздух мелкими порциями. Фрэнки же просто опустил глаза, все еще мягко улыбаясь, тихо вздохнул и сказал:
- Предупрежу ее, что останусь здесь…
Я отстраненно кивнул, а Айеро приподнялся на коленях, быстро приблизился и уткнулся лбом мне в висок. Это длилось лишь секунду, после чего он встал с пола и вышел из комнаты. Однако его горячее дыхание, на мгновение коснувшееся моей кожи, запустило невероятную реакцию в моем теле.
Ошарашенно пялясь в одну точку, с минуту я приходил в себя, пытаясь унять дрожь и успокоиться. Слишком, слишком близко. Хотелось то ли кричать, то ли плакать, то ли смеяться. Но выдавив всего лишь истерический короткий смешок, я зажмурился, пару раз глубоко вздохнул и кое-как взял себя в руки. Затем встал и молча принялся подбирать испорченные листы с пола.
Спустя несколько минут Айеро вернулся в комнату, на ходу пряча телефон в карман джинсов. Подобрав с пола последний лист бумаги, я выпрямился и посмотрел на парня.
- Все. Предупредил, - как-то смущено сказал он. Я только кивнул в ответ.
Остаток вечера мы решили провести за просмотром фильма. Майки тоже составил нам компанию.
В скором времени с работы вернулась мама. Помогая разбирать принесенные ею пакеты с продуктами, я с замиранием сердца сообщил, что Фрэнк останется у нас на ночь. Удивлению ее не было предела. Ну, да. Ведь не каждый день ко мне с ночевкой приходили друзья… Она даже собралась было засыпать Фрэнка проявлениями своей заботы, вроде поиска сменной одежды для него и постельного белья, но мне удалось вовремя это остановить, убедив ее, что мы справимся со всем сами и ей не о чем волноваться.
Миска попкорна закончилась довольно быстро, и к середине фильма я заметил, что Фрэнк уже откровенно клевал носом. Неуверенно поглядывая на него, я метался между двумя идеями: дать ему уснуть прямо на этом диване или потревожить и перевести в другую комнату.
Здесь ему выспаться вряд ли удастся, так как мама рано утром устраивает не особо тихие сборы. В комнате Майки? Но ведь Айеро не к нему пришел изначально… В моей комнате? Как это будет выглядеть?
Нервно елозя на месте, я толкнул брата локтем и кивком указал на задремавшего у себя под боком Фрэнки. Майкс ухмыльнулся и прошептал:
- Кому-то давно пора в постель, - и закинув ногу на ногу, вернулся к просмотру фильма, демонстрируя всем своим видом, что его происходящее ничуть не касается.
Вздохнув, я снова перевел взгляд на Фрэнки. С минуту собирался с духом и, наконец, протянув руку, легко сжал его предплечье. Парень тут же встрепенулся и растерянно посмотрел на меня.
- Пойдем, - зашептал я, искренне желая, чтобы Майки находился где-нибудь на другом конце света и не слышал моих слов. – Ляжешь в моей комнате.
- Оу! Ладно. – Парень сонно потер ладонями лицо и встал следом за мной.
Проводив Фрэнка в ванную, я пошел в свою комнату и, быстро расстелив постель, принялся рыться в шкафу в поисках сменной одежды для друга.
Это все странно. Очень странно для меня. Никогда не принимавший чужих людей в доме, сейчас я ждал в своей собственной комнате парня, который будет спать в моей одежде в моей постели. Это… нервировало, да. Немного пугало. Но не отталкивало, как обычно.
Друг. Лучший друг, в которого я влюблен. Свыкнусь ли я когда-нибудь с этим или параноидальные мысли будут преследовать меня до конца жизни? Или влюбленности? Черт возьми…
В дверь очень тихо постучали. Не успев даже подумать, я метнулся к ней, быстро открывая настежь. Фрэнки скромно мялся на пороге, его челка была немного влажной, а взгляд сонным. Пропуская его в комнату, я протянул ему свою старенькую пижаму с супергероями.
- Вот. Переодеться… Надеюсь, подойдет.
Он молча кивнул, взял пижаму из моих рук и улыбнулся.
- Я пока… схожу туда, - неловко пробормотал я и вышел, прикрывая за собой дверь.
Пройдя мимо гостиной, где все еще светился телевизор, я зашел в ванную и, наскоро умывшись, привел себя в относительный порядок. Но только когда прошел на кухню, чтоб набрать стакан воды, я заметил, как дрожат мои пальцы. Опять…
Спустя несколько минут вернувшись в комнату, я застал Фрэнка сидящим на кровати в моей пижаме и смотрящим в одну точку.
- Хэй, - тихо позвал я. Он встрепенулся и улыбнулся мне. – Все в порядке?
- Да. Да, хорошо, - Айеро закивал, не переставая улыбаться. Влажная после умывания челка прилипала ко лбу, в то время как остальные волосы забавно топорщились в беспорядке. Глубокие глаза устало смотрели на меня, будто готовые вот-вот закрыться. Сонный, он выглядел таким мягким, сидя в постели в этой выцветшей пижаме с поблекшим принтом из супергероев. Она оказалась бы ему впору, если бы была немного короче.
Я подошел ближе и, поставив стакан с водой на тумбочку, снова присел перед ним на корточки.
- Это тебе. Если захочешь пить. Чтоб не пришлось подниматься ночью, - я указал на стакан.
- Спасибо, - тихо ответил Фрэнки, не переставая мягко улыбаться и глядя мне в глаза.
- Скажи мне, если что-то понадобится, ладно? Что угодно, - я слегка коснулся его колена и, дождавшись утвердительного кивка, медленно встал и взял со стола расческу. Снова повернувшись к Айеро, я аккуратно провел рукой по его спутанным прядям, разделяя их. После чего принялся несмело расчесывать волосы Фрэнка под его слабое хихиканье.
- Майки как-то рассказывал, что вы в детстве часто спали вместе, - вдруг заговорил он. - Когда кому-то из вас снился кошмар. Это здорово. Я имею ввиду, что тоже хотел бы иметь брата, который приходил бы и успокаивал меня, когда мне снится плохой сон.
- Тебе часто снятся плохие сны?
Он смотрел на меня и улыбался. Немного грустно, но улыбался.
- Нет. Вроде нет. Но когда я был маленьким, в таких случаях ко мне приходил папа.
Закончив с расчесыванием, я заправил прядь волос Фрэнку за ухо, улыбнулся ему в ответ и сказал:
- Ну… сегодня это буду я. Если тебе приснится плохой сон, я буду рядом.

Красная - красная нить / Red red thread [Глава 47. Финал]

unesennaya_sleshem — Sat, 19 Sep 2015 21:14:12 GMT

Глава 1.

Глава 46.

Глава 47. Финал

Как известно, не стоит ждать чего-то хорошего, когда в одном прокуренном помещении собираются разношёрстные, залитые алкоголем, а кто и чем покруче, компании. В тот вечер в чьем-то огромном доме зависала едва ли не вся неформальная тусовка «Айбол рекордс». Без верхушки, впрочем, но нам она и не была нужна - мы непринуждённо отдыхали, заливались водкой напополам с пивом и без перерыва курили косяки - сейчас мне всё это напоминает какой-то пир во время чумы, «Титаник», неумолимо идущий ко дну. Многим казалось, что гасить постконцертные эмоции стоит именно таким образом - в компании себе подобных, в мареве, угаре, чужой блевотине и податливых девочках (хотя Майки порой доказывал, что и мальчиках тоже), теряясь за дымом травы и в едко-кислом запахе алкоголя. Я же предпочитал затянуться косяком или просто потрахаться - мне этого вполне хватало, чтобы расслабиться и отпустить до предела натянутый поводок. Этот ёбаный нуар у меня стоял поперёк глотки, но против общества, в которое меня всосало, идти не хотелось. В данный момент времени идти против означало бы положить на это все свои силы.

У меня их не было, сил.

Я хотел просто сидеть полулёжа на протёртом, продавленном множеством задниц кожаном кресле, чьи подлокотники были усеяны таким количеством разномастных пятен, что я боялся даже фантазировать в сторону «что это за неведомая херь тут накапана». Иногда ко мне подходила Джам - приносила новое пиво, не смешанное ни с чем. Она знала, что иначе я просто не дойду до дома. Она клала прохладную ладонь на мой горячечный лоб, улыбалась, заглядывая в глаза - тепло и немного печально. Проводила рукой по всклокоченному рыжеватому вихру - о боже, я и думать не думал, что издеваться над волосами - это так весело. Джам приходила и уходила, как призрак, как моя тень, моя Офелия. Я же не двигался - буквально в трёх шагах от меня на перпендикулярно стоящем диване сидел Джерард. Весь в чёрном, с отросшими едва ли не до плеч, волосами и больным горячечным взглядом. Там, рядом и напротив, много кто сидел - улей волновался. Нововылупившиеся «Май Кемикал Романс» начинали запись дебютного альбома. Да кто бы мог подумать.

И Джерард говорил. Курил в своей потрясающе блядской манере и говорил, говорил, знакомил этих алкоголиков со своими вычурными сентенциями. О смерти, о жизни. О тщетности бытия, если оно проходит без чего-то, что придаёт ему силу и окраску. Но о смерти больше. Майки намекал мне, что трагедия одиннадцатого сентября что-то перемкнула в нём. Я был склонен согласиться - в нескольких шагах от меня однозначно сидел не тот Джерард, которого я знал пять лет назад. Не тот, который с видом утопающего хватался за воздух, когда дрочил мне, а я - ему. Не тот, с которым было обговорено столько всего, а прочувствовано ещё больше, что и вспоминать это страшно - я и не вспоминал. Но курил он определённо так же, как и тогда. И это примиряло меня с реальностью.

Он говорил, я не вникал особо - самым краем уха, - наблюдая сквозь марево клубов дыма, как косяк - примятый по краю, пожелтевший уже, касается его обизанно-обкусанных алых губ. Он был бледный в этом своём обрамлении чёрных волос. И только красные глаза - от недосыпа ли, или от таблицы Менделеева, под которой он сейчас был, - и губы выделялись на этом молочном холсте. Движения рта с косяком, зажатым с краю, завораживали. Он сидел и метал бисер перед свиньями, я, впрочем, был не лучше других слушателей.

В этом же помещении находилась моя девушка. Невеста (впрочем, вопрос со свадьбой мы решили отложить на неопределённое будущее). И просто самый тёплый и надёжный человек, которому было не срать на меня. Здесь же был Джерард - распинающийся, куривший уже второй косяк подряд, запивающий дым дерьмовым, растворённым едва ли не в воде из-под крана, кофе. И в своей голове я выебал этот алый рот и самого Джерарда уже бессчётное количество раз. И каждый раз был по-своему неповторим.

Он отравлял меня собой даже так - просто сидя в паре метров от меня и беспрерывно пиздя за жизнь. И ведь его слушали. Даже набыченный Тим, ебаный капитан нашего издыхающего судна, даже он слушал и курил, курил и слушал, прижимая к боку очередную девочку с длинными ногтями и выжжеными обесцвечиванием волосами. У Джерарда вообще был дар - когда он отрывал рот - его хотелось слушать. Смотреть на него, едва не заглядывая внутрь, в эту мерцающую розовым языком и желтоватыми зубами темноту между алыми губами, и слушать до бесконечности.

Лично я хотел его ещё и выебать, но кого это волновало. Только меня, пожалуй.

В паху пекло, и джинсы давили. Мне нужно было отползти до сортира и желательно вернуться - я хотел быть под сегодняшней дозой Джерарда так долго, как только можно. Покачиваясь, как-то встал. И отправился на поиски заветной комнаты счастья.

Это можно было предугадать, но меня всё равно поражал выбор мест некоторых особо одарённых уникумов. Защёлка в сортире была сорвана, внутри трахались. Она - сидя на крышке унитаза, обхватив его за бока белыми лодыжками с тряпочкой белья на одной из них. Он - стоя на коленях и двигаясь, словно его гнала волчья стая. Мне было срать, если честно, я просто хотел умыться. Хотя отлить, конечно, тоже не мешало бы. В ванную, что ли? Наверное, сейчас я был не меньшим животным, чем все в этом доме. Меня всё равно не замечали, но я на всякий случай промямлил: «Не обращайте на меня внимания», отдёрнул шторку и воспользовался ванной. Потом включил воду - холодную - туда же и долго умывался. А после и голову нахер засунул под кран, надеялся, что полегчает. Смотрел завороженно, как прозрачное смешивается с жёлтым и утекает в чёрную дыру канализации, пряча то, каким я стал… Каким? А хер его знает. Было трудно думать об этом под струёй почти ледяной воды, бившей в затылок. Наверное, я стал чудовищем. Животным. Я не успел заметить, когда это произошло. И не стал бы дорываться до корней - из-за чего? Сейчас был я. Я был такой, какой есть. Я стоял с головой под краном над чужой изгаженной ванной. Внутри меня плескались хулион бутылок пива и клубились больше десятка косяков. За шторкой, утробно рыча, трахались. Жизнь шла своим чередом. Как там было принято во Франции? Король умер, да здравствует король? Всё происходящее отдавало дешёвым спектаклем. Мне хотелось одновременно блевать и выйти на свежий воздух. Внутри груди отчаянно скреблась успокоенная концертом и наркотой злость. Скулила.

Вдруг из-за приоткрытой дверцы донёсся шум, что-то упало, раздались голоса на повышенных тонах. Я закрыл кран и наспех вытер голову первым попавшимся полотенцем, надеясь лишь на то, что хозяева не вытирают им ноги или задницу. Внутри радостно шевельнулось, почуяв свежую кровь.

В холле, где на диванах сидела компания, уже никого не было, только спала друг на друге пара укуренных девчонок. Зато стеклянные двери на задний двор были раздвинуты, и почти весь народ, до этого сидевший в продымлённом доме, вывалил наружу. Там определённо что-то происходило. Я поймал растерянный взгляд Джамии. Подошёл ближе.

- Что там за херь? - спросил я.

- Я не поняла, что случилось. То ли Джерард что-то не то сказал, то ли Тим его поддел, но они сейчас подерутся, кажется, - взволнованно ответила Джамия. Обычно она умудрялась получать своё удовольствие от подобных вечеринок, опять же, ей нравилось быть рядом и знать, что я жив и со мной всё нормально. И сейчас она совершенно искренне переживала - Тим иногда был мудаком. Натасканным не в одной драке мудаком.

- Какого… - «хуя», хотел сказать я, расталкивая спины людей, больше половины которых не мог бы вспомнить даже по именам. И тут увидел истерично бегающий взгляд Майки - он искал в толпе. Искал меня, я знаю. На поляне уже валялась неразделимая куча. Тим сцепился с Джерардом, их полезли разнимать, но в итоге по траве катались не меньше шести человек, я успел заметить кудри Торо и ирокез Мак-Гира, тёмные волосы Джерарда… Мои глаза застлала багровая пелена, внутри голодно взвыло, и я тараном ринулся на эту кучу, едва ли не визжа. Кто-то вскрикнул. Я боковым зрением поймал взгляд Майки - он тоже ломанулся к куче, надо же, какой смелый. А ведь до чёртиков боится физической боли.

Я оттащил Мак-Гира за шкирку, ненадолго вжал его в траву.

- Остынь. Остынь, блять, не то врежу. Ты знаешь, я могу, - шипел-орал я ему в ухо, пока он не вывернулся из захвата и не отполз подальше.

Джерард до сих пор был в хватке Тима. Я плохо разбирал где кто, но на Джерарде уже была светло-серая рубашка, накинутая поверх черноты. А вот Тим так и был в чёрном. Едва он оказался сверху, я херанул его в бок с ноги, снёс с Джерарда и тут же насел сверху.

- Фрэнк, стой, стой, нет, Фрэнк, - донеслось до меня сдвоенным, если не строенным голосом. Джамия, Джерард, Майки… Я успел ударить несколько раз, чувствуя, как костяшки разбиваются в кровь и кажется, трещат чьи-то кости. Внутри клокотало: «Моё, моё, блять, руки свои в жопу засунь, Тим»… После меня оттащили, кто-то скрутил в сильной хватке запястья, как оказалось позже - Рэй. Джамия вылила на меня огромную кружку воды - где только успела взять? И только тогда я потихоньку начал приходить в себя. Грудная клетка ходила ходуном, правая рука в захвате Торо ныла, кровавое марево перед глазами рассеивалось. Это был первый раз, когда я видел страх в глазах Джамии. И я отвел взгляд. Я не хотел сейчас смотреть на себя её глазами. Обернулся, выискивая взглядом. Живой. Живой, губа если только разбита. Майки вытирает ему лицо платком. А вот с Тимом намного хуже - кажется, я ему нос свернул. Над ним девчонки со льдом, но он тоже в относительном порядке. «А нехуй. Моё», - в последний раз рыкнуло и заткнулось внутри. Я только поморщился.

- Ну как ты, Фрэнк, отпустило? Ты его чуть не убил, мелкий мудак, - поражённо заговорил Рэй сзади.

- Хрена с два такого убьёшь моими силами, - попытался вяло отшутиться я, хотя сам знал - мог. Мог бы, блять.

- Что на тебя нашло, Фрэнк? - спрашивала Джамия, но я только тяжело дышал. Не хотел говорить с ней сейчас.

Рэй отпустил меня, и я обнял, закрыл ей рот своими губами. «Тише, тише, детка, всё хорошо, я в порядке, все в порядке, - шептал я неразборчиво, тесня её в дом. - Пора возвращаться, Джам, надо ехать домой, пошло оно всё нахер». Мы как-то резво попрощались со всеми, кого встретили, И вышли с парадного входа к машине Джам. Я усадил её на водительское сидение, пристегнул. Присел перед опущенным стеклом.

- Что с тобой происходит, Фрэнк? - спросила она настороженно.

- Я не знаю, не знаю, детка. Завтра всё будет по-другому, поверь. Я просто устал, наверное. Я устал.

- Садись, - вздохнула она.

- Нет, милая, я приеду позже. Не смотри так, я только немного задержусь, мне нужно кое-что сказать Майки, понимаешь? Мне нужно ещё кое-что сделать, я скоро буду, меня подвезут. Я в порядке, Джам, я правда… - я нёс совершенную поебень, мои глаза бегали, а руки чесались, и я распрямился и засунул обе в карманы джинс. Я не был в порядке, и она это видела. Смотрела на меня очень серьёзно, словно копалась во внутренностях - почерневших, начинающих воспаляться. Я не любил этот её проницательный взгляд, вдохнул с шипением и поморщился. Джамия словно очнулась и завела машину. К слову, она не одна отъезжала от этого дома. Многие решили, что на сегодня хватит. Оставались самые стойкие.

- Будь осторожен, Фрэнк. Пожалуйста, - ровно сказала Джамия.

Я нагнулся, всунул голову через открытое окно и поцеловал, мазнул по её скуле губами. Корица. Даже сейчас корица.

- Буду, детка, буду обязательно, - сказал я и отошёл с дороги, чтобы Джамия могла отъехать. - До встречи, ложись спать, хорошо?

Она кивнула и уехала.

Я не знаю, как вёл себя в ту ночь. Мне было искренне плевать. Пока шёл к дому, я умудрился нагнуться над ближайшими кустами изгороди и выблевать половину содержимого своего несчастного желудка. Такой образ жизни меня доконает, подумалось мне. Промелькнуло и испарилось - я шёл искать его. Искать Джерарда. Майки. Рэя. Они были нужны мне. Я только сейчас осознал, как они были нужны мне.

Народ на поляне за домом уже не дрался, но расходиться не собирался. Кто-то смеялся, многие просто спокойно разговаривали. Так всегда бывало на этих стихийных вечеринках. Сначала ты бьёшь кому-то морду, а через минуту уже пьёшь с ним на брудершафт, клянясь в вечной дружбе. Такие законы тусовки… Я нашёл их неподалёку от массивного крыльца. Майки закончил приводить в порядок лицо Джерарда, и теперь на его черных волосах красовалась кепка. Не бейсболка, блять. Именно кепка на растрепавшихся лохмах - и он был охуенен в ней. Он улыбнулся мне так, словно увидел солнце. Словно я - поломанный как попало и едва ли собранный правильно, почерневший, с воспалёнными внутренностями и больными фантазиями, почти озверевший, едва контролирующий свою злость - и есть его персональное солнце. Он посмотрел на меня так, помятый и обдолбанный, с разбитой губой, и я почувствовал звонкий треньк у себя внутри: леска, тянувшая всё это дерьмо пятилетней давности, лопнула, но дело было сделано - из ила полезло всё, всё то, что я туда так упрямо упихивал последние годы, всё то, что не давало мне спокойно существовать в своём настоящем… Всё это попёрло наружу, омывалось мутной водой, булькотило. Снова становилось настоящим… Я шёл к нему, а он улыбался - тепло, по-детски открыто. Внутри взвизгнула, забилась на поводке злость. Мне хотелось убить его. Я хотел поцеловать его. Едва я подошёл, он положил мне руку на плечо и легко сжал пальцы. Злость вякнула, проскулила, затопталась на месте, закружила и успокоилась. Совсем успокоилась, мне даже сдерживаться не приходилось - словно тепло от руки на плече и сама рука были каким-то неведомым дрессировочным приёмом для моей чёртовой злости. Я выдохнул, искренне, впервые за много лет.

- Фрэнки, - сказал Джерард, блестя зубами и широкой-широкой своей улыбкой, и я рухнул во тьму.

Что было дальше? Плохо поддаётся памяти. Наверное, это был шок, подкреплённый алкогольным и наркотическим опьянением. Мы говорили, кажется. Танцевали в толпе, снова говорили. В кадре постоянно мелькали Рэй и Майки. Мак-Гир. Тим с разбитым носом… Какие-то девушки. Я смеялся и несильно толкал Джерарда кулаком в плечо. Он норовил поймать мою руку и обхватить пальцы. Пьяный, пьяный и податливый. Потом я пришёл в себя в странной позе - я почти сидел на плечах у Джерарда, рядом стоял Майки. Не знаю, какого хуя моя нога делала на его плече, не помню ни слова, что было произнесено в этот момент. Помню только прожигающее до кости тепло его ладони на моём бедре. Темнота…

Я больше не пил и ещё раз целенаправленно был в туалете - облегчился и засунул два пальца в глотку. Я хотел освободиться от яда, хотел начать быть в этом моменте и душой, и телом, а не только обозначать физическое присутствие. Творилось. Творилось что-то странное. Я не хотел проебать это. Слишком много времени я потерял и так. Когда я привёл себя в порядок, прополоскал рот, пригладил рыжеватый вихор и вышел, в холле народу заметно поубавилось. Я нашёл Майки, спросил - где все? Он в ответ только пьяно пожал плечами. Он весь вечер обжимался с каким-то парнем на глазах у Рэя и я понять не мог, зачем он это делает. Хотя чёрт их поймёт, может, это такие ролевые игры, которые я просто не вкуриваю. Я едва нашёл свою куртку в ворохе чужых вещей под лестницей и вышел на улицу через главный вход.

Ночь, прохладная, почти тихая и мирная, не считая гудящий за спиной дом. Весна в этом году была тёплой, но в два ночи было зябко. Я накинул на себя джинсовку с флисовой подкладкой и поёжился. Ёбаный дубак. Джерард стоял на хозяйском газоне в одиночестве, курил и лупился в небо. Совершенно сюрреалистическое зрелище. Я завис на облаке тёплого дыма, что он только что выдохнул из своих лёгких и выпустил в ночную темноту над собой. Чёртов фокусник.

Я подошёл ближе, встал слева от него. Неловко покрутил в пальцах вытащенную давно сигарету. Он кинул на меня быстрый взгляд искоса и полез в карман за зажигалкой. Молча прикурил мне.

Мы стояли и курили на чужом стриженом газоне. Долго, медленно и мучительно. Кто-то выходил из дома, хлопал дверью. В эти недолгие секунды в нашу тишину прорывались громкие голоса и смех. Потом хлопок - и всё стихает, как по волшебству. У меня на языке крутилось столько всего несказанного, но это напоминало клубок из спутанных обрезков разноцветной шерсти. Не известно, за что лучше дёрнуть в начале и не понятно, стоит ли дёргать вообще. Поэтому я курил, изредка смотря на его задранное к небу лицо, на волосы и кепку сверху. Потрясающий. Ненавистный. Мой. Сердце стучало быстро, гулко. Мы курили. Дым медленными ленивыми облаками поднимался наверх, к звёздам.

- Прокатимся? - вдруг сказал Джерард, и я вздрогнул - так до нелепого хрипло и нереально прозвучал в тишине его голос.

Я пожал плечами. Щелчком отправил заалевший бычок под ноги и поплёлся за Джерардом. Он подошёл к какой-то убогой серебристой тачке - сбоку я не смог определить модель, - открыл скрипнувшую дверцу и сел внутрь. Я постоял на улице несколько секунд. Стекло с моей стороны пришло в движение, из тачки пахнуло смесью странных запахов, нанизанных на крепкий запах пота.

- Так что? Едешь?

У меня было так много ответов на эту провокацию. «К незнакомым мужикам в машину не сажусь». «Мой час стоит дорого, папочка». «Какого хуя тебе от меня надо, Джи?» Да, у меня было достаточно вариантов, но я молча открыл дверцу - та кособоко распахнулась, едва не ударив меня по колену - и сел на продавленное сидение. Джерард завёл и тронулся почти сразу.

- Ты точно можешь ехать? - спросил я на одном из поворотов, в который Джерард вошёл по слишком большой дуге.

- Всё под контролем. Дай мне жвачку, там, в бардачке.

В бардачке у Джерарда был ебаный бардак. Пустые пачки от конфет, жвачек и чипсов. Сигареты, смятые исчерканные листы. Презервативы. Лифчик. Какие-то автомобильные карты. И да, жвачка там тоже была. Я вынул пару подушечек и засунул ему в рот. Он мягко обхватил губами пальцы, в конце лизнув языком. Меня обдало волной жара от макушки до кончиков пальцев на ногах. Джерард улыбнулся своей блядской широкой улыбочкой и протянул:

- Спасибо.

- Обращайся, - пожал я плечами, закинул жвачку обратно в бардачок и отвернулся к окну. В машине было слышно только наше дыхание и шорох шин об асфальт под мерный гул мотора. Джерард вёл достаточно спокойно, его состояние выдавали только нервно постукивающие по рулю пальцы.

Когда я понял, что мы, кажется, движемся к выезду из Ньюарка, родился резонный вопрос:

- Куда едем?

- Прогуляться, - отзеркалив моё последнее движение плечами, ответил Джерард, не отвлекаясь от лобового стекла.

Мы ехали молча. Он, не спрашивая, включил радио и нашёл какую-то волну с приятной музычкой. Я не знал, кто это играл, но был определённо за такой ненапрягающий фон. Тишина в одной машине с Джерардом тяготила. Язык чесался, но сказать хоть что-то адекватное я просто не мог. Не находил правильное, нужное мне начало. Когда я понял, что мы съезжаем на трассу вдоль океана, я всё же повернул к нему голову. Нечитаемый в темноте профиль в кепке. Нервно стиснутые на руле пальцы. Одни на дороге, только мы и дальний свет фар, лента шоссе да темень океана слева. Я некстати подумал о том, как было бы здорово свернуть сейчас, остановиться у обочины. Выключить фары, оставив только габариты. Приоткрыть окна. Я бы отстегнул ремень и перегнулся через ручник, судорожно расстёгивая ремень Джерарда, нащупывая ширинку на твёрдом, горячем бугре под джинсой. Как заставил бы его отъехать на сидении в максимально дальнее положение, как освободил бы член и, не обращая на застарелые запахи семени и мускуса, одним махом загнал бы в рот. У меня до сих пор не было в этом опыта, вот только сейчас меня это совершенно не волновало. Я хотел этого так, что едва справлялся с заполняющей рот слюной. Я хотел этого и был уверен, что первый минет в моём исполнении вышел бы чудной, до звёзд в глазах, премьерой. Я бы довёл его до оргазма, перебирал бы рукой его яйца. Я бы не позволил отстраниться, когда Джерард вцепился бы мне пальцами в затылок, и почувствовал его сперму на языке, на нёбе в глотке. Я проглотил бы всё, чтобы ничего не пропало. Я бы облизал губы и заглянул ему в глаза - хорошо? Достаточно? Я могу ещё.

Я сглотнул и отвернулся, когда понял, что он уже несколько раз искоса смотрел на меня. Снова уставился в окно. Щёки горели, в паху тянуло до безобразия. Я так много раз прогонял у себя в голове наши выяснения отношений, так тщательно выстраивал каждую фразу, проживал это снова и снова, что сейчас, когда мы встретились по-настоящему и могли бы поговорить, желание и надобность в этом разговоре пропала окончательно. Я переболел последствиями, я вырос, я изменился. Я давно не был тем мальчиком, который не позволил трахнуть себя на чердаке в доме его бабушки. Я был совсем, совсем другим человеком. Каким был Джерард? Каким он стал за это время без меня? Наверное, мне хотелось это узнать. Я снова задумался и не понял, когда Джерард притормозил. Очнулся только, услышав щелчок его ремня безопасности. Он вышел и хлопнул дверью. Я, немного посидев, вышел за ним.

Здесь было прохладно, с океана тянуло свежестью и растворённой в воздухе солью. Бетонная велосипедная дорожка тянулась вдоль полотна трассы, исчезая за поворотом. В этом месте, где притормозил Джерард, она расширялась и вдавалась в берег наподобие площадки для отдыха. Стальные трубчатые перила опоясывали её, чтобы никто не упал вниз, на песок. В темноте и какой-то нереальной после бешеного вечера тишине ленивый рокот волн звучал странно и чужеродно. Я никак не мог поверить в реальность всего происходящего.

Джерард стоял на площадке, опершись руками о трубу перил, курил снова. Я захлопнул дверцу машины, неторопливо перешёл пустую тёмную дорогу, встал рядом. Мы едва касались локтями, и от этого было немного теплее. Я внезапно остро осознал, зачем он отвёз нас двоих так далеко, и улыбнулся этой догадке. Расчётливый мудак.

- У тебя девушка, - внезапно сказал он, не вынимая из губ сигарету. - Очень милая.

- Невеста, - поправил я и полез во внутренний карман за своей пачкой. В разреженной темноте мелькнула тусклым светом серебряная полоска на пальце.

- Оу, даже так, - ответил он, выдыхая дым в сторону океана. Изгиб его кисти притягивал взгляд, я, наверное, никогда не смогу насмотреться на это. - У меня тоже девушка, - сказал он после пары затяжек. - В Нью-Йорке осталась, правда. Сказала, если я не нарисую за этот год чего-нибудь стоящего, уйдёт от меня, - хихикнул Джерард. - Говорит, я неудачник.

- В пизду такую девушку, - ровно ответил я, прикуривая от своей зажигалки. Та неожиданно нашлась во внешнем кармане. Джерард хмыкнул.

- Она в чём-то права, я неудачник. А теперь я лезу во что-то, в чём плохо смыслю, и мы даже собираемся записать первый альбом. И меня почти колотит от осознания, что может выйти так же, как с комиксом. Я вряд ли переживу это, - выдал он мне, как на духу.

Я посмотрел на него. На бритой бледной щеке у виска пробивались жёсткие волосы. Хотелось запутаться в них языком, слизать вкус пота - я был уверен, он там был. Я отвернулся.

- Всё получится. У меня мурашки от того, что ты делаешь на сцене. Мурашки от песен и музыки, - «от тебя», - хотелось продолжить мне, но я замолчал, заткнув себе рот сигаретой. Мне не стоило говорить о том, как я пару раз мастурбировал, просто слушая промо-диск Джерарда, и как кончал на вдохе от его голоса. - Вам только ещё один гитарист нужен, потому что из тебя он, прости, никакой.

Джерард закинул голову назад и рассмеялся.

- Никогда не лез в гитаристы, нахуй надо. Просто найти никого не можем. Чтобы подходил, - сказал он и снова долго, чувственно затянулся. Огонёк на кончике сигареты распалился, отражаясь в зеленоватых глазах алым. Я вздрогнул едва ощутимо, внутри заныло сладко до одури. В этой фразе было столько недосказанного, что я очень боялся спугнуть удачу.

- А моя группа разваливается, - повёл я плечом, словно надеялся отгородиться от этого. - Тима несёт куда-то, я уже перестал понимать, о чём наша музыка, для чего мы её пишем. Я перестал понимать, о чём пою. Это грустно, - сигарета закончилась, и я, притушив бычок о низ трубы, кинул его себе под ноги. Вздохнул, прикрыл глаза. - Иногда мне очень хочется, чтобы было всё, как раньше. Чтобы Рэй, Майки, ты… Мне не хватает этого. Я… завидую твоей группе, Джи. Вы невероятные какие-то.

- Как раньше, - хмыкнул Джерард. - Как раньше уже не будет. Никогда, - сказал он и отправил тлеющий окурок в долгий полёт за край перил. - А если бы я позвал тебя? Переманил из «Пэнси», ты бы пошёл ко мне вторым гитаристом? - спросил он вдруг.

Я поёжился от пронизывающего вера с океана. Вгляделся вперёд, в темноту, но ничего там так и не увидел. Внутри всё тряслось от предвкушения чуда. Он шутит? Согласился бы я? Неужели не видно по мне, что я за ним на край света готов, босиком, и меня даже привязывать не надо - сам пойду, как преданная псина, согласная на объедки и редкую ласку? Он вообще, понимал, что предлагал мне? Быть постоянно рядом. Творить вместе. Смешивать в одно общий пот и кровь. Преодолевать преграды. Радоваться. Засыпать и просыпаться, выступать… Дышать одним воздухом, одним запахом, даже если это запах нестираного белья и пота, немытых тел… Это практически брак - пускай творческий, пускай полигамный, но всё же. Господи, какой же он идиот… Я вздохнул и посмотрел ему в глаза. Пожал плечами.

- Кто знает? - мои губы скривила улыбка.

Он снова хмыкнул и снова закурил. Я перестал считать. Кажется, курить сейчас нам было более необходимо, чем дышать.

- Знаешь, я всё же думаю, что неудачник. Как минимум, был неудачником, - сказал Джерард и затянулся - блаженно, прикрывая глаза. - Мне двадцать пять, из успехов - оконченная школа искусств да никому не нужный комикс, работать над которым я просто заебался. Все последние годы я постоянно ловил себя на мысли, что бездарно проёбываю молодость. Что делаю что-то не то, не так, будто свернул не туда или не на своём перекрёстке. Так было вплоть до прошлого сентября…

- Я помню, - кивнул я. - Майки звонил мне. Я рад, что с тобой ничего не произошло.

- Со мной много чего произошло после, Фрэнк, - ровно сказал Джерард. - Очень много. Ты, блять, представить не можешь, насколько. И Майки вызвонил тебя, потому что я его попросил. Я знал, что ты в Нью-Йорке, и, блять, чуть не сдох, когда это всё началось.

Я судорожно втянул носом прохладный воздух, а потом затянулся новой прикуренной сигаретой - сразу и почти на треть. Что?

- Мне было так тяжело, Фрэнки, так тяжело, - сказал он и уронил голову на вытянутые вперёд руки. Кепка слетела с его волос и мягко приземлилась на бетон. Он даже не заметил.

- Тяжело, - вдруг прошептал я. - Это тебе было тяжело? А обо мне ты подумал? - зашипел я и снова затыкнул себя сигаретой. Дым пошёл не в то горло, я закашлялся. Джерард не поднимал лица с рук.

- Всегда. Я всегда думал о тебе. Я заебался вспоминать тебя, нас, Фрэнки, - пробубнил Джерард в рукав рубашки. - Я постоянно прокручивал ситуации, которыми не был доволен, я не понимал, где просчитался. Я много раз хотел вернуться, приползти, я с ума сходил. Я думал, что гей, я пробовал с парнями, но это всё не то, это всё ёбаное не то, и дальше обоюдного отсоса в туалете ничего не пошло. Потом я встретил девушку - и мне было нормально с ней, я не хотел трахать парней, я хотел только тебя. Мне снилось твоё лицо, твои руки на моей коже, твои губы, как ты выдыхаешь воздух и стонешь, когда трахаешь меня, вдавливаешь телом в матрас, мне кажется, что я запутался, зациклился, завис в той ситуации, и понял свою ошибку. Если бы не я, Фрэнки. Если бы не я, если бы ты. Ты должен был трахнуть меня. И у нас бы всё получилось. Я до сих пор хочу понять - как это. Как это могло быть с тобой. До зуда в заднице, до судороги в яйцах хочу, - шептал Джерард в свои вытянутые руки, а сигарета тлела между дрожащими пальцами. Мне внезапно захотелось схватить его за тёмные патлы, за затылок, дёрнуть, отвести ему голову и с силой въебать в трубу. Какое право он имел сейчас вываливать всё это на меня? Я сжал руки в кулаки. Они тряслись. Джерард снова зашептал: - Но ты уехал. Ты бросил меня, Фрэнки, даже не дав ничего объяснить…

- Объяснить? - прорвало меня. Я вцепился в перила и рассмеялся - темноте, Джерарду, океану, ёбаному безразличному звёздному небу. - И что ты собирался мне объяснять, мудак? Что ты снова забыл поставить меня в известность о своих планах? Что это очередное не моё дело? Что я снова должен смиренно сидеть на задних лапках и ждать, когда Джерард Артур Уэй снизойдёт до меня своим вниманием? Какого хуя ты хотел объяснить мне, Джерард? Ты съебал, ты оставил меня, и только не говори мне сейчас, что сожалеешь, я не поверю ни одному слову. Если бы сожалел - ты бы сделал хоть что-нибудь. Ты бы сделал, ёбаный ты мудак, - всхлипнул я и зло вытер рукавом глаза, царапая кожу грубой джинсой. Хуй ему, а не мои слёзы. А потом затянулся последний раз, развернулся и ушёл в машину. Холодно. Так холодно. Просто до костей продирало.

- Я сделал, - спокойно сказал Джерард, когда снова сел на водительское сидение рядом со мной. Заводить он не торопился, но тут хотя бы не было ветра. Было теплее. - Я сделал, Фрэнк. Я написал письмо. Но ты не ответил на него.

- Не знаю, о чём ты, - буркнул я в ответ. Мне так надоело всё это. Происходящее выматывало сильнее, чем последний год жизни. Я хотел тишины. Я хотел спать.

- Я написал тебе письмо, Фрэнки. Несколько листов, исписанных практически кровью…

- Боже, только не надо патетики, Джи, - хмыкнул я и посмотрел на него. Улыбка стекла с моих губ горячим воском. Его лицо - серьёзное, серое в темноте - висело неподвижной траурной маской.

- Ты не знаешь, чего мне стоило написать его. Я лично пришёл к твоему дому и сунул его в отверстие для писем, - тихо сказал Джерард. - Не говори мне, что мне это приснилось.

- Когда это было?

- В конце июля.

- Но… я не получал никаких писем.

Джерард вздохнул.

- Это другой вопрос, Фрэнки. Значит, кто-то получил его за тебя. И знаешь… Это многое объясняет, - Джерард замолчал, потарабанил пальцами по рулю. - И всё же - ты ни разу не попытался поговорить со мной. Ни разу…

- Я был зол. И обижен. Я и сейчас зол и обижен. Это ты кинул меня, Джерард. Кинул, так и не трахнув. Кинул, наобещав всего. Кинул, хотя сказал, что не собираешься никуда поступать. Что я должен был подумать? Знаешь, я понимаю намёки.

- Это не было намёком, идиот, - горестно вздохнул Джерард, сползая ниже по сидению. Его колено упёрлось в коробку передач. - Это просто катастрофическое стечение ёбаной хуйни, Фрэнк. Просто… а, блять, - он обеими руками вцепился в свои волосы, потёр лицо ладонями, да так и оставил пальцы на глазах.

- Ну, давай, удиви меня, - я переложил руки крест накрест и тоже сполз ниже по сидению.

- Ты хочешь знать ситуацию с моей точки зрения? Правда хочешь? - саркастически спросил Джерард.

- Хочу.

- Тебе не понравится то, что ты услышишь, Фрэнк, - глухо произнёс он. - Потому что в этой истории ёбаным мудаком и истериком будешь выглядеть ты.

Внутри меня что-то дрогнуло. Словно какая-то аксиома, догма, которую я вдалбливал себе, дала трещину. Трещина зазмеилась и стала расползаться. Мне было больно.

- Я хочу услышать твою версию, - решил я, крепче сжимая в руках свои рёбра.

- Хорошо.

И он начал рассказывать.

- Помнишь, мы рисовали комикс для выпускного, - вспоминал Джерард, и я автоматически переносился в то время, пил его, как сладкий сироп. - Ты ещё тогда делал мне намёки, мол, рисование - это моё. Что в этом я могу реализоваться, и я внезапно так вдохновился этой идеей, что послал свои скетчи в несколько мест и в Ньюарке, и в Нью-Йорке. Я не мечтал стать кем-то особенным, но этот твой взгляд, когда я сказал, что буду продолжать работать в магазине после выпускного, засел во мне занозой. Я не хотел, чтобы ты так смотрел на меня. Я хотел гордиться собой, и чтобы ты гордился мной. Я хотел поступить, как настоящий мужчина. Поставить себе цель и добиться её. Я должен был осуществить это для самого себя, иначе просто перестал бы себя уважать. Я хотел взять эту высоту - и прийти к тебе, чтобы ты оценил, чтобы похвалил, чтобы понял, я не просто депрессивная тряпка, я тоже кое-что могу. Чтобы гордился мной, а не жалел. Я не думал, что учёба что-то изменила бы в наших отношениях. Я вообще не думал об этом, - Джерард вздохнул и скользнул руками на колени. - Мне очень долго не отвечали, и я почти успокоился. На нет и суда нет, как говорится. Да и баллы по остальным предметам у меня были очень слабые. И вот в тот ёбаный понедельник мне с самого утра звонит профессор карикатуры из Школы визуальных искуств, и говорит мне - Уважаемый мистер Уэй, мне понравились ваши работы, и я бы с удовольствием похлопотал о вашем зачислении, но вам нужно будет приехать сюда и в срочном порядке подтянуть некоторые предметы, чтобы добрать проходной балл. Знаешь, что со мной было в тот момент? Знаешь, как это - вдруг получить надежду, когда уже поставил на себе крест? Я поскидывал в сумку самое необходимое, как мог объяснил ситуацию сонному Майки и вылетел из дому. Прости, это правда, но последнее, о чём я думал в тот момент, что обещал тебе незабываемый день вместе, перетекающий в ночь. Вспомнил я об этом только на следующе сутки, но потом снова закрутился, и так и не дошёл до автомата. Я был уверен, что Майки тебе всё объяснит как-нибудь. Я совершенно забыл, что сам ничего толком не объяснил Майки… Когда я добрался до телефона, оказалось, ты уже уехал в Белльвиль. Я расстроился, конечно, но у меня было очень много работы - я зубрил историю и литературу. Я был обязан поступить, чтобы, когда ты вернёшься, мне было, чем тебя порадовать. Мне нужна была амнистия. Каково же было моё изумление, когда ты не вернулся, Фрэнки, - устало протянул Джерард и стиснул руль правой рукой по центру. - Ты просто взял - и не вернулся. И не звонил, и Майки рассказал, как расстроен ты был. Я был готов ехать в Белльвиль, только не знал адреса. И телефона не знал. Поэтому то, что я мог придумать в тот момент - это написать тебе письмо. Я ведь с ума по тебе сходил, Фрэнки, - он судорожно вдохнул и выдохнул. - Я ждал ответа месяц. Не дождался. Потом Майки сказал, что ты вообще не собираешься возвращаться в Ньюарк, и всё так же зол на меня. Что и слова обо мне слышать не хочешь. Что со мной было тогда - даже вспоминать больно. Именно тогда я решил переехать в Нью-Йорк в общежитие. Всё, происходящее с нами было для меня знаками - ты знаешь, я серьёзно отношусь к знакам. «Просто прими то, что он ушёл, Джерард, - шептало подсознание. - Вам не нужно быть вместе». В какой-то момент я начал думать, что так правильно. Так и должно было быть. Я просто не представлял, какое у нас могло быть будущее, у двух парней. Мне было сложно, впрочем, я до сих пор не представляю. Я честно пытался забыть тебя каждый грёбаный день. Но меня всё равно засосало. Непроглядная чернота. Больше не было света. Не было того, ради чего это вообще затевалось. Я неудачник, Фрэнки, она была права. Я научился рисовать, я стал профи. Я пожил в Нью-Йорке и сбежал оттуда, заразившись меланхолией. Я выныривал из очередной депрессии, чтобы нырнуть в следующую, и это стало привычкой. Я жрал, да что уж там, жру до сих пор препараты, от которых у меня уже зависимость, я наркоман, Фрэнки. И единственный плюс во всём этом дерьме - это то, что двенадцатого сентября прошлого года я проснулся и понял, что проёбываю свою жизнь. Что не делаю ничего из того, что делало бы меня счастливым. Я запутался и бился, как муха в паутине. У меня не было будущего. А теперь, с «Майкем», оно есть. Я не знаю, что это будет. Не знаю, что у нас получится - захудалая третьесортная группка или что-то, что будет колесить по миру и собирать огромные залы. Но с её помощью я скажу всё, что хочу сказать этому ёбаному миру. Ты понимаешь меня, Фрэнк?

Он смотрел на меня из темноты, и по его лицу - я слышал это по голосу - текли слёзы. Злые, солёные, настоящие. Он сейчас передо мной был весь без прикрас, настоящий до того, что меня тянуло вскрыть себе вены - настолько было тяжело переносить его, выворачивающегося наизнанку. Настолько я вдруг - боже, кто бы мог подумать?! - чувствовал себя виноватым перед ним. Я до сих пор был зол, но присутствие Джерарда успокаивало. Я был обижен на него - что он не был ещё настойчивее. Но потом одёргивал себя - это же Джерард. Он и так сделал слишком много. И в итоге ёбаным мудаком и предателем… оказался я?

Какое-то время я просто не мог пошевелиться. Открытие двинуло меня кулаком в висок и отправило в глубокий нокаут. Пять лет… Пять лет я пытался задавить в себе то, что было между нами. Всегда было, с самой первой встречи. Нам словно не отвязаться друг от друга, словно… никак иначе.
Я потянулся к сжатой в кулак ладони на его колене. Осторожно тронул дрожащими пальцами, накрыл сверху. Он всё так же смотрел на меня. Я не выдержал.

- Джи, - потянул его руку на себя, прижался губами и тоже заплакал. - Джи…

Его пальцы на затылке оказались незаметно, непонятно как - горячие, холодные, словно от разных людей. Он зарылся в короткие волосы, притянул меня к себе - мы встретились лбами.

- Фрэнки, я так скучал по тебе, - прошептал он. - Я думал, умру рано или поздно.

- Все мы умрём рано или поздно, - хмыкнул я, задевая носом его нос. Я так остро хотел поцеловать его, боже, первый раз за столько времени. Так сильно, и его губы были так близко, что голова кружилась, а меня вело - то вправо, то влево, - и всё вокруг мелькало.

- Не думаю, что буду сожалеть по этому поводу. Я держу тебя за руку и вот-вот поцелую. Хуй с ним, можно и умереть, - шутливо сказал Джерард, а я качнулся вперёд и вдруг неожиданно для самого себя коснулся его губ - влажных, солёных. Мы замерли, пытаясь снова почувствовать всё как впервые. Шероховатость обкусанной кожи, тепло и мягкость. Я начал прихватывать его губы первым. Я хотел целовать его жарко, горячо, но не мог позволить себе. Не заслужил. Джерард приоткрыл рот, и я было двинулся туда языком, но он лишь отстранился. Я понял его - снова кружил губами, касался, дышал одним с ним воздухом, ощущая, как вдруг наполняется сосущая пустота внутри меня. Наполняется, меняя горечь прошедшего на обещание неминуемой сладости. Как же я любил его. Как же я хотел его. Прикосновения языка к верхней губе сорвало все мои предохранители. Я всхлипнул и притянул его за затылок - хватит, наигрались. Сколько можно? - и насильно впихнул язык между сомкнутых губ. Проехался по зубам и языку, Вылизал щёку изнутри. Джерард вздрогнул, застонал и расслабился. От него невозможно несло пивом, жвачкой и сигаретами. Сигаретами и пивом больше. И никогда мой с ним поцелуй не был вкуснее. Никогда смесь этих запахов не заводила меня быстрее.

Вдруг Джерард отстранился, провёл по моей щеке рукой, остановился большим пальцем на губе и отвернул её вниз. Я прихватил его зубами, втянул внутрь, обвёл языком. В глазах Джерарда колыхалась первозданная тьма.

Он медленно выдохнул - оказывается, не дышал всё это время, что трогал меня, - и завёл машину. Выехал с обочины и развернулся одним слитным движением, едва не въехав в отбойник. Вжал педаль в пол и понёсся по ночной трассе, включив дальний свет в самый последний момент.

- Куда мы сейчас? - хрипло спросил я, держа свою руку на его, сжимающей коробку передач.

- Ко мне, - просто ответил он, не поворачивая головы.

****

Когда мы проезжали по тихой улице у парка вдоль домов его соседей, я поймал себя на том, что меня трясёт. Я пять лет не был здесь, не был намеренно - не мог допустить даже малейшей вероятности нашей встречи. И вот теперь он небрежно паркуется у гаража своего дома, мы выходим из машины, и он тянет меня к неприметной дверце за гаражом. Он и правда живёт в подвале.

Здесь очень уютно. Грубоватые кирпичные стены, большой рабочий стол с лампой на нём. На столе доска под углом, к ней прилеплены на кнопки раскадровки какого-то комикса. В темноте сложно разобрать. Дверь Джерард оставляет открытой - у него перегорела лампочка, а за новой идти наверх, и это нереально, потому что родители больше не в разъездах со своей работой. Из двери в комнату влезает пласт тусклого света. Темнота немного поддаётся, становится не такой густой, как зрачки Джерарда, когда он смотрит на меня и тянет за руку. На полу валяются изрисованные и смятые листы, баночки из-под каких-то таблеток - Джерард просто отпинывает всё это ногой, продолжая тянуть к широкой разворошённой кровати.

Он не говорит мне ни слова - только дышит загнанно, горячо, опаляя даже на расстоянии вытянутой руки. От осознания происходящего жар разрастается внутри черепа и в паху, член наливается, а яйца почти ломит - я так давно ждал этого. Я никого не хотел сильнее.

Он снимает с меня куртку, откидывая её на стул, ведёт обжигающими ладонями по бокам вниз, чтобы добраться до края футболки и залезть под неё пальцами, и дышит, дышит так, будто задыхается. Я останавливаю его за запястья и вытаскиваю его руки из-под ткани, начинаю раздевать его самого. Он немного зажимается, но мне плевать. Сейчас ничто не в силах остановить меня, даже внезапное появление его матери на лестнице, которая вела наверх, в дом. Я бы просто послал её и попросил закрыть дверь с другой стороны.

Я собирался трахнуть Джерарда.

Я стащил с него рубаху с длинным рукавом, откинул в сторону стула. Присел на корточки, приподнял край чёрной футболки и поцеловал его в живот - прямо в дорожку волос под пупком. Мягкая, тёплая кожа. Он весь был такой сейчас - мягкий, тёплый, податливый. Грязный. Я едва не застонал, представляя, как войду в него. Мой член стоял колом, и я потянулся к пряжке, чтобы расцепить её и немного облегчить свои мучения. Задел ткань пальцами - над головкой на джинсе растекалось влажное пятно. Он творил со мной что-то невероятное.

Я снял с него штаны вместе с бельём - одним слитным движением. Член, оставшись без прикрытия ткани, упруго закачался перед глазами, и я не выдержал - провёл носом до самого основания, а потом влажно, всей шириной языка лизнул головку. Джерард вздрогнул и выругался. Солёная. Вязкая. Хочу…

Я толкнул его на кровать, и он, сначала развалившись совершенно пошло - с раздвинутыми ногами и быстро ходящей от рваного дыхания грудью, - вдруг выгнулся весь - потянулся к тумбе. Выудил из-под наваленного барахла тюбик и ленту презервативов. Только сейчас я понял, что дрожу. И он дрожит тоже. Из двери тянуло холодом.

- Надо закрыть дверь, - шёпотом сказал я.

- Тогда будет темно, - так же прошептал он.

- Не страшно. Я не хочу, чтобы кто-то слышал, как ты будешь стонать подо мной.

- А ты самоуверен.

Смешок.

- Я хочу тебя до одури, Джи. Я боюсь кончить, даже не войдя.

- Закрывай уже эту чёртову дверь.

Я хмыкнул и развернулся, пошёл к прямоугольнику тусклого света. Выглянул на улицу, в предрассветные безлюдные сумерки, и завис. Перед глазами замелькали картинки из прошлого. Детство, парк. Переезд. Наша с ним встреча. Поцелуй - наказание. Наши руки. День рождения. Поцелуй - удовольствие. Его рука на моём члене. Чувства, чувства, чувства…

Я не знал, что ждёт нас завтра. Я и предполагать не мог, чем станет «Май кемикал романс» для миллионов потерянных детей по всему миру. Но я верил в него, я хотел быть с ним до конца, что бы это ни обозначало.

Я не мог знать, что завтра меня будут искать Майки и Рэй, чтобы уговорить уйти из «Пэнси» в «Майкем» вторым гитаристом.

Я не мог знать, что мой приход в группу придаст ей законченности, цельности, и что работать всем вместе будет так же охуенно, как и раньше.

Я не мог знать, что Джерард и правда подсел на колёса и алкоголь. Я не мог знать, в какой ебаной марианской впадине он сейчас прозябает, но единственное, в чём я был уверен - что подам ему руку каждый раз, когда он соберётся упасть в дерьмо снова. И он пообещает мне, что станет лучше. Я всегда верил в него.

Я не мог знать, что моя любимая, ласковая, терпеливая Джам в один прекрасный момент не выдержит всего, незримо происходящего между нами с Джерардом, и поставит вопрос ребром - или свадьба, или она уходит из моей жизни. И я знал всегда, что не смогу отпустить её. Не смогу, нет, никогда. Но я был безмерно благодарен за постановку вопроса. Я готов был целовать ей ноги, что она не сказала: «Я или он, Фрэнки. Ты должен решить. Так не может больше продолжаться, я не слепая». В этот момент я бы рехнулся, но она умница, моя Джам. Она понимала и это. Я был не достоин. Никогда не буду достоин её.

Я не мог знать, что она родит мне таких замечательных малышей, смысл всей моей жизни, мою радость и гордость. Что будет помогать мне во всём и даже больше, чем надо. Что станет такой замечательной матерью, а дом наш превратит в место, куда всегда захочется возвращаться. Куда я буду возвращаться, выпитый до дна турами, записями и Джерардом. Возвращаться, всегда зная, что меня там ждут. Любят. Прощают. Я еще не мог знать, что эта третья составляющая - прощение - всегда важнее первых двух. И за всё это я должен буду ей по гроб жизни.

Я не мог знать, как сладки, жарки, безумны будут поцелуи Джерарда, объятия, ласки прямо на сцене. Я не мог знать, как это будет действовать на меня - как взрыв нитроглицерина, и иди, попробуй отскрести себя от пола и стен. Я сходил с ума от него. Мы сходили с ума вместе. Весь мир сходил с ума, пока мы любили друг друга.

Я не мог знать, что в объятиях - потными, уставшими, спрятавшимися от всего мира в первом попавшемся закутке - можно сгореть, рассыпаться пеплом. А потом возрождаться снова и снова, чтобы трахаться и опять сгорать в сумасшедшем пламени желания и жара наших тел.

Я не знал, что один человек способен так отравить жизнь другого собой. Я не знал, что один человек может спасти другого от себя же. Я не знал, что ему подвластна моя злость, а мне - его похоть. Нам никто не сказал об этом, но мы чувствовали это и тянулись друг к другу - словно связанные незримыми путами.

Я не мог знать, что умею ревновать так сильно. Я не мог знать, что умею смиряться и отпускать. Я не мог знать, что смогу полюбить его по-другому - нежно, тепло, тягуче, ценя каждое прикосновение, каждый взгляд, не требуя так необходимой ранее близости. Принимая всё то, что он отмерял мне, до капли.

Я не знал многого, да и не мог знать - откуда? Я стоял на пороге его комнаты в подвале, и всё это витало между нами, в воздухе, висело совершенно неопределённым будущим. Но сердце колотилось так, словно я был на пороге чего-то великого. Я собирался трахнуть Джерарда. Я собирался играть в его группе. Я собирался…

- Закрой уже эту чёртову дверь, Фрэнк. Холодно. Или ты передумал?

Я улыбнулся. Вдохнул пряного утреннего воздуха.

А потом шагнул обратно, к нему, в темноту, и закрыл дверь.

* * * * КОНЕЦ * * * *

Красная - красная нить / Red red thread [Глава 46]

unesennaya_sleshem — Sat, 19 Sep 2015 21:08:38 GMT

Глава 1.

Глава 45.

Глава 46.

А потом я вернулся в Ньюарк, чтобы поступать в Руттгерс.

Знаете, это странное чувство на грани, на переходе из одного состояния в другое. Можно лечь на пол, уставиться в потолок и просто погибнуть в нём, в непонимании себя и этого мира, в обмусоливании чего-то в своей голове: по кругу, снова и снова. В этом на самом деле можно завязнуть и погибнуть, а можно просто не ложиться на пол.

Именно это я и сделал. У меня не было чётких планов или хоть какого-то представления о своём будущем. Но у меня были интересы. Я просто сел в своей комнате в доме у ба, взял лист бумаги, пришпилил его к столу взглядом. Мы с ним были так похожи. Он пустой. Но при этом теоретически - полный, исписанный вдоль и поперёк. И я такой же. По сути, во мне не было ничего особенного кроме умения делать «так себе» музыку, играть на гитаре, дружить (возможно?), готовить лазанью по бабушкиному рецепту и правильно варить кофе. У меня был опыт отношений - положительный и не очень. Много это или мало для человека в его семнадцать? Я не знал. Но у меня был потенциал - я верил в это. Я чувствовал его под кожей. Я был коконом гусеницы, который должен был вот-вот прорваться. Какого цвета мои крылья? Точно не белые.

Я снова посмотрел на этот лист и просто стал писать всё то, что меня волнует и интересует. О чём я задумывался так или иначе чаще всего. Это был интересный опыт - я остановился лишь тогда, когда на первой стороне листа не осталось свободного места. Тогда я взял и перевернул его и продолжил. Я никогда и подумать не мог, что у меня столько мыслей внутри головы.

Этот лист помог мне понять себя.

Мы собрали вещи и сели на автобус. Рейс один, пункты назначения - разные. Близнецы - до Нью-Йорка. Мы с Джам - до Ньюарка, потому что собирались поступить в Руттгерс. С близнецами попрощались очень тепло и ненадолго - до Хэллоуина. Мы искренне пожелали им удачи, а они тепло обняли нас в ответ, чем прежде мы встали, подхватили четыре увесистых сумки и вышли из автобуса. Я ещё долго махал им, пока автобус не скрылся за деревьями на повороте. Наверное, это было комично - Джамия ждала меня в тени остановки, а я просто стоял у дороги и махал, глядя на прощальные рожицы Эла и Лалы через заднее стекло. Я физически чувствовал, как солёные горошины заполняют уголки глаз. Снова что-то приходилось оставлять, что-то, к чему едва привык, и идти дальше. Джамия ничего не говорила - она вообще была умницей. Просто обняла покрепче, когда я подошёл к ней, и мы стали подниматься по ступенькам студенческого городка «Руттгерс Юнивёрсити».

Нам было комфортно и спокойно вместе, и она нехило уравновешивала меня, иногда срывающегося с цепи и кидающегося во все тяжкие. Джамия всего за полгода стала для меня таким потрясающим якорем в настоящем времени, что у меня даже мыслей не возникало посмотреть на кого-то ещё. Я думал только об одном, когда нам доводилось переночевать вместе и уснуть до утра, не боясь быть застуканными. Я смотрел в полутьме на её расслабленное, умиротворённое лицо и думал - чёрт, детка, зачем тебе я? Ты заслуживаешь большего. Ты просто заслуживаешь кого-то, кто не такой мудак, как Фрэнк Айеро. Просто объясни, что ты нашла во мне?

Конечно, я не будил Джамию, и все мои многословные монологи, обращённые к ней, никогда не были произнесены. Может, только иногда, когда много лет спустя я напивался до состояния животного и нёс что-то, чего просто не мог вспомнить наутро. Джамия смотрела на меня печальным верным взглядом и топила в стакане аспирин для моей головы. И я ненавидел себя. Ненавидел, но был уверен - она не предаст. Она никогда не предаст меня.

Стоит ли говорить, что я не испытывал от этого осознания особой радости? Облегчение - да, пожалуй. Но не радость. Я никогда не считал себя достойным. Я был слишком жалок для её всепоглощающего света.

Почему Джамия, спрашивали меня многие друзья. Она у тебя как монашка, серая мышь, говорили они и огребали мой натренированный хук, часто разбивающий нос. Я не собирался объяснять им очевидных для себя вещей. Потому что она меня выбрала? Потому что она спасла меня от саморазрушения? Потому что она одна из немногих, гладящую руку которой не хотелось откусить по локоть? Потому что она никогда ничего от меня не хотела и не требовала, но всегда - всегда! - была рядом? Это было только между мной и ней. И ещё несколькими особо близкими людьми, которые, чёрт, знали всю историю целиком.

И когда мне говорили про Джамию, когда лезли ко мне, бодливому мелкому панку с пирсингом, и спрашивали, не слишком ли моя девушка скучная, я был готов выбить из словоохотливого мудака всё дерьмо. Почему некоторые личности так любят совать свой длинный нос в то, что их вообще не должно ебать? Варитесь в собственном дерьме - вот что я хотел развесить на баннерах по всему кампусу.

Я никогда не рассказывал Джамии о том сладком и солёном времени в Ньюарке до нашей встречи. Я молчал как рыба, но она не дурочка, моя Джам. И я был уверен, что порой, много-много позже, заставав нас - раскрасневшихся, встрёпанных, кусающих губы и едва унимающих тремор рук - расходящимися в разные углы комнат из ванной, или гримёрки, или туалета… она знала. Она чувствовала - женщины всегда чувствуют такого рода вещи - и почему-то молчала. Иногда - когда я не смотрел в ответ, но чувствовал периферическим зрением - смотрела печально. Не осуждающе, нет. Она очень любила меня, а я в ответ старался как мог любить её не меньше. Но соль вся была в том, что наши с ней чувства и отношения ничего не меняли в расстановке фигур на доске. Потому что всё уже было решено за нас.

****

Джерси конца девяностых это такое место, похожее на огромную серую кляксу на карте. По большому счету это строительные площадки, пустые склады, железнодорожные пути и фабрики. Безобразное, серое, дерзкое место – вот что не так с современной урбанизацией. Это территория «Сопрано», место, где реальная Мафия действительно проворачивала свои делишки. Оно напоминает вывоз мусора, тут у определённых кругов своя монополия. В этих краях считается абсолютно нормальным порой видеть на улицах людей с передозировкой, которых далеко-далеко увозит машина скорой помощи. Мы наблюдали это едва ли не ежедневно, пока росли здесь. Место, где молодежи некуда сунуться, кроме закусочных, магазинов и собственных чердаков. Неудивительно, что такие креативные умы, как мистер Блом из моей прошлой школы, не задерживались тут надолго. Я слышал от Майки, что его повысили в должности и перевели в Нью-Йорк. И это не странно, это правильно - на протяжении всей своей жизни многие мечтали отсюда выбраться. Мечтали об этом и мы. Я уверен, что по всей стране есть такие крохотные местечки, которые засасывают тебя и никогда не дают возможности сбежать. И Джерси было просто одним из них.

Мы поступили без проблем, Джамия - на экономический, я, к полному своему удивлению, на психологию. Так сказал исписанный мной листок. Именно интерес к психологии и самокопанию так или иначе прослеживался во всех моих интересах. Иногда я смеялся сам над собой. В этом решении словно сквозило «Почему, блять? Просто объясни, почему?» годичной давности. Но едва такие мысли поднимались с илистого дна сознания, я тут же притапливал их, зарывая глубже. В прочем, это было не важно. Я прошёл по баллам и был безумно, просто невозможно этому рад.

Начиналась новая, интересная страница моей жизни.

Мы с Джамией жили в разных концах общаги со своими соседями - я напрочь отказался возвращаться под одну крышу с мамой. Она звала, но… Если быть откровенным, я прекрасно понимал, что ей было не до меня. Она редко появлялась там, в доме на южной стороне парка. У неё практически была новая семья, я не винил её за это. Просто я не мог больше жить в том доме, в той комнате. Совершенно исключено. Возможно, там до сих пор лежит на кровати моя иссохшая мумия.

Мир общежития диктовал свои, порой очень жесткие правила.

Меня поселили вместе с совершенно укуренным чуваком на курс старше. Нет, он оказался замечательным в итоге, но когда ты в один из дней находишь свою зубную щётку в унитазе - это заставляет задуматься. Джон Мак-Гир очень часто жил где-то в другом мире, параллельном или каком ещё, и действовал на автопилоте. Он прихватывал мои вещи, надевал мою одежду, забывал закрыть холодильник или выключить утюг. Он был настолько рассеянным укуренным придурком, что я не знаю, почему не убил его ещё в самые первые дни. Наверное, это из-за позитива. Позитив Джона, его доброта и при этом совершенно похуистичное отношение к понятиям личного пространства и собственности внушало мне ужас и вызывало самое искреннее восхищение. Иногда я считал его богом. Иногда - полным долбоёбом. Но фишка в том, что и так, и эдак суть старины Мак-Гира не менялась. Этакое гармоничное «два в одном». Решало так же и то, что Джон не был далёк от музыки. Что уж там, он хорошо играл на гитаре и знал, с какой стороны подходить к басу.

А ещё ему нравилась Джамия, а Джон нравился ей, и это было неожиданно и приятно. Обычно Джамия относилась ко многим из моей новой тусовки очень скептически, но добрый старина-укурыш Мак-Гир вызывал у неё совершенно материнские чувства - уберечь этого дятла, чтобы не сдох раньше времени, начав сушить волосы феном во время душа.

Я изменился внешне - пусть и не вырос слишком, но окреп и чуть раздался в плечах. Я не знаю, с чем это было связано - с переходом на ступеньку «Руттгерский Университет» или с началом относительно самостоятельной жизни. Но я больше не чувствовал себя потерявшимся мальчиком из девяносто седьмого, нет. Разрыв в год, а для меня - как ёбаная пропасть между тем мной и мной нынешним. Я больше не был обиженным, нет.

Я был злым.

Эта злость не выражалась в общении, никогда не выплёскивалась на близких мне людей (ну ладно, пару раз я всё-таки поколотил Мак-Гира из-за нижнего белья, но это же никуда не годится. Как можно перепутать чужие трусы со своими?). Эта злость давала мне заряд, пинок, жгла изнутри, и когда намечался повод - меня взрывало к чертям. Я не шучу, изнутри это такое невероятно сладкое чувство. Многие спрашивали меня потом - бля, чувак, откуда ты взялся такой? Ты вообще ходить умеешь спокойно или только носишься, как заведённый? Ты словно только что с пожара - с горящей задницей. Я смотрел на него, старательно отводящего взгляд, и отвечал им: «Да ладно? Я всегда был таким».

Но я-то знал, что это не правда. Только это уже никого не касалось.

Я начал поигрывать в университетских группах, и первый год учёбы пронёсся в моей жизни как ёбаная комета - я просто понять не успел, куда делись триста шестьдесят пять дней моей жизни. Мы играли панк-рок, мы играли хардкор, мы просто рвали струны, ломали стойки и прыгали по сцене, выкрикивая изнутри внутренности - я спускал туда все, всю накопившуюся злость, всё звенящее напряжение. Я был счастлив снова играть и петь - и мне было не важно где и как. С кем.

Я ходил на концерты в этот провонявший потом и блевотиной бар «Луп» в «Пассаик парке», и это было незабываемо. Месился со всеми на высуплениях таких же диких, как я сам, и еле выползал из середины небольшого, провонявшего потом, куревом и блевотиной зала весь в синяках и ссадинах.

Тогда я думал, что это и делало меня живым. Что это всё и обозначало - жить.

Сейчас я понимаю, что лишь старательно делал вид: я живее всех живых, а ну, поддайте жару! В общем и целом это было неплохое решение для того, чтобы оставаться на плаву. Потому что я очень хорошо осознавал - стоит мне лишь немного расслабиться и перестать трепыхаться - и я снова пойду к мягкому, притягательному илистому дну. Я не хотел туда.

****

Сам университет Руттгерс - это небольшой город в городе, не зря его называют «студенческий городок». Там было по большей мере безопасно, там были свои наряды полиции, свой транспорт с маршрутом только внутри кампуса, свои забегаловки, кучи связанных и не связанных между собой зданий факультетов, парки, общежития, пара библиотек. Серьёзно, мы могли жить в Руттгерсе и вообще ни разу за месяцы не выехать в Ньюарк, если это не было нужно. Многие так и делали. Я - нет, у меня за пределами кампуса была мама и ещё некоторые дела.

Забавно то, что в Руттгерсе учился и Майки. Я ожидал встретить тут Рэя тоже, но нет - наш мессия поступил в Технологический. Он вообще как-то откололся, почти забросил гитару и почему-то начал играть на ударных. В то время, когда Майки рассказывал мне всё это, я недоумевал: что? Рэй - на ударных? Да вы шутите. Он же гитарист от бога! Пока не увидел его - скучающего и какого-то посеревшего - за ударной установкой с одной из групп на выступлении в «Луп» баре. Я не знал такого Рэя, и потому - к своему стыду - даже не подошёл к нему после. Зато мы встречались с ним и Майки вне музыкального антуража в кофейне кампуса, и тогда, в компании, он казался почти живым и тем, прежним, когда горел музыкальным клубом.

В один из дней на втором курсе Майки нарушил наше с ним негласное соглашение впервые. Мне нужны были конспекты Майки по общей истории - этот курс был одинаков для всего гуманитарного потока, а я много пропустил из-за осенней вирусной инфекции. Я шёл по коридору чужого общежития, упиваясь тишиной, в сторону двери комнаты Майки. Как вдруг та открылась, и в коридор вышел Торо - Рэй Торо собственной персоной. Когда мы поравнялись, я наблюдал странную реакцию - он сначала смутился, поздоровался, потом пошёл красноватыми пятнами, забился пальцами в волосы и, наконец, пошёл дальше, к лестнице вниз. Почти бегом. Я посмотрел ему вслед и решил дойти до Майки. Выглядело это всё очень неоднозначно.

- Привет, - я обвёл взглядом бардак в комнате, разворошенную кровать и раскинутого на простынях полуголого Майки. Вторая кровать, пустая, была заправлена. - Я встретил Рэя сейчас. Это то, что я думаю?

Майки приоткрыл один глаз, лениво потянулся и обернулся простыней до самого носа.

- Вчерашняя пьянка неожиданно закончилась дружеским минетом, - прогнусавил он сквозь зевок. - Конспекты на столе.

- Дружеским минетом? - хмыкнул я, потому что - серьёзно? Как это? Я подошёл ближе и взял конспекты. - Такое бывает?

Майки вдруг открыл оба глаза и посмотрел на меня очень серьёзно.

- Тебе лучше знать, Фрэнк. А сейчас вали, дай поспать.

Я снова хмыкнул. Мне было неуютно. Я развернулся и пошёл к двери.

- Фрэнк, - окликнул он, когда я уже взялся за ручку.

- М? - я повернул голову.

- Ты любил его? Любил его хоть немного?

Я опешил. Первые мгновения я просто вообще не понимал, о чём Майки спрашивает, но тот даже приподнялся на локтях и сверлил меня взглядом. Мой язык не хотел двигаться. Я собирался послать Майки и пойти штудировать его конспекты, но…

- Мне было шестнадцать, - твёрдо сказал я и пожал плечами. - Откуда мне знать? Спасибо за конспекты, - а потом вышел и закрыл за собой дверь. Сердце колотилось где-то в глотке.

Мы не встречались слишком часто - кампус был огромным, учились мы на разных факультетах и жили в отдалённых блоках общежитий. Но всё же раз в неделю старались собраться за кофе и просто по-дружески потрепаться за жизнь, подливая в кофе коньяк, пока никто не видел. Именно в одну из таких встреч, когда мы собрались без Рэя, Майки во второй раз нарушил негласное наше с ним соглашение.

- У тебя новая татуировка? - улыбнулся он, тыкая в одинокую звезду на сгибе локтя.

- О да, - я растянул губы так широко, как только мог, разваливаясь на диванчике. - Люблю татуировки. Буду делать их до тех пор, пока на теле есть свободное место.

- Да ты серьёзно настроен, - хмыкнул Майки, надкусывая пончик и прихлёбывая кофе. - Я помню твою эпичную первую татуировку. Ты потом ещё неделю или больше мозги ебал, что не можешь на спине спать.

Я захохотал. Точно. Я сделал тыкву Джека на подаренные на восемнадцатилетие деньги сразу после Хэллоуина. И правда всем ебал мозги после: когда хочешь татуировку впервые, ты представляешь её как картинку, вдруг появляющуюся на твоей коже по мановению волшебной палочки. Да, ты читаешь информацию и носишься за теми, кто уже делал, но это всё ерунда без личного опыта. Со следующими татуировками всё было совсем-совсем не так - я знал на практике, на что подписывался. Пожалуй, между первой и второй татуировкой был самый большой разрыв во времени. Вспомнив это, я повеселел. Звезда тоже ещё ныла, да и набивать её было довольно неприятно - нежная и чувствительная кожа на сгибе локтя. Но это гасило мою злость и просто вписывалось в моё видение себя. Я хотел гореть не только изнутри, но и снаружи - рисунками. Это было моё.

- Представляешь, Джерард вернулся, - сказал Майки, как выстрелил - из магнума в упор. Я не знаю, вздрогнул ли, но ощутил холод между лопаток очень явно. На какие-то мгновения мой язык стал весить тонну и я не смог остановить Майки вовремя, за что поплатился совсем не нужными мне знаниями. - На прошлой неделе. Завалился домой с вещами и сказал, что больше не может оставаться в «этом ёбаном Нью-Йорке». Что там на него всё давит. Он будет ездить на лекции и работать над своим комиксом дома в…

- Майки, - я выдавил из себя первое слово и закашлялся, предупреждающе выставив руку перед собой. Майки замолчал. - Мы же договаривались, - сказал я ему и поднял свои глаза под сдвинутыми бровями.

- Прошло два года, Фрэнк. Я думал, ты перегорел, - он сказал это и вдруг странно искривил самый кончик губ.

- Сколько бы ни прошло, - отрезал я. - Майки, чёрт, - я вздохнул и запустил пятерню в свои отросшие волосы. Пора стричься, да. - Я понимаю, что он твой брат и всё такое, но… Разве мало тем, где бы не пришлось его упоминать? У нас всегда было о чём поговорить, я не думал, что что-то изменилось с тех….

- Он изменился, - вдруг тихо сказал Майки, став каким-то растерянным и печальным. - Глотает антидепрессанты горстями и запивает тоннами кофе. Почти не выходит из подвала. Меня это… беспокоит, - сказал он, уставясь в оранжевую столешницу. Меня передёрнуло. Что-то яро, дико, как зацепившийся за корягу в иле крючок, тащило со дна муть натянутой до предела леской. Непрозрачные воды заволновались, пришли в движение. Я был в шаге от того, чтобы посмотреть на свою грудь: по ощущениям там проломилась корочка и потёк гной.

Я поднялся, оставил на столешнице пять баксов. Наверное, мои глаза были стеклянными, потому что Майки смотрел в них с непониманием.

- Слушай, Майки, мне очень жаль, если у тебя есть причины печалиться. Я бы хотел чем-то помочь тебе, поддержать, но ты же знаешь, - я взвалил рюкзак на плечо и дёрнул головой, пытаясь убрать с глаз волосы. Выходило плохо, нервно и провально. - Давай лучше сходим на концерт в субботу? Развеешься? - я улыбнулся так искренне, как только мог. И всё же по ощущениям моё лицо перекосило.

- В субботу не могу, - пожал плечами Майки. - В субботу у меня собеседование.

- Оу, - удивился я. - Всё же решил устроиться на работу? Куда?

- Стажёром в «Айбол Рекордс». У них сейчас новый набор в связи с расширением сферы деятельности.

- Это те чуваки, которые работают с многими группами в Джерси? - удивился я ещё больше. Конечно, я слышал о них! Многие диски, что сейчас валялись на моём столе в общежитии, были их записями. - Ты крут, чувак. Желаю удачи!

Майки кивнул и - Господи, наконец-то - искренне улыбнулся.

Он на самом деле устроился в «Айбол», и я был безумно рад за него. До тех пор, пока мы не стали отдаляться всё сильнее, до тех пор, как Майки не начал забивать на учёбу всё больше и больше. Я просто не мог знать, насколько его засосёт эта хардкорная музыкальная тусовка с постоянными вечеринками и концертами, снова плавно перетекающими в вечеринки. Таким образом и Майки почти вывалился из моей жизни, оброс новыми людьми и обстоятельствами, с которыми у нас не было общих точек пересечения.

Вообще забавно, конечно, как так выходит. Живёшь и думаешь - вот так, как сейчас, всё и будет. И люди эти вокруг меня, и всё происходящее. Да ничего подобного. Жизнь как извилистый маршрут по заброшенной стройке с чек-пойнтами, и ты постоянно поворачиваешь, идёшь, поворачиваешь снова, и никогда не знаешь точно, кто останется с тобой после поворота, а кто неминуемо отвалится. Как бы я ни хотел сохранить прежнюю, дорогую сердцу и душе компанию - это не представлялось возможным. Люди менялись. Обстоятельства менялись. Я сам - менялся. И опять же, жизнь продолжалась.

****

Я виделся с близнецами несколько раз в год. Они всегда приезжали в Руттгерс на Хэллоуин. Я к ним старался приезжать в первой половине сентября, когда учёба только начиналась и у меня было достаточно свободного времени. Привычно - совместная встреча Нового года - иногда у них в Нью-Йорке, иногда - в Белльвиле с родственниками. И всегда встреча в июне у них на дне рождении. Я обожал их, хоть общаться в живую и по телефону удавалось не так уж и часто. Особенно я ценил те разы, когда ездил к Элу и Лале без Джамии. Это странное ощущение. Я чувствовал себя отлично и спокойно с близнецами, и чувствовал себя точно так же с Джамией. Но стоило нам собраться всем вместе, и в какой-то момент меня начинала бить нервная внутренняя дрожь. Это происходило каждый раз и я никак не мог расслабиться в нашей общей компании, поэтому стал выгадывать для поездки время, когда у Джамии были семинары и она точно не могла вырваться. Наверное, я поступал не очень хорошо, но кто-то же должен беречь мои нервы? Уже много позже я начал догадываться о настоящей подоплёке своего психоза.

Джамия сначала не понимала, что происходит. А в какой-то момент просто перестала проситься ездить со мной, а на моё «я еду в Нью-Йорк» отвечала - хорошо, Фрэнки, будь осторожен, - и целовала меня в висок.

Это был сентябрь две тысячи первого. Сентябрь, перевернувший всё в жизни многих и многих людей. Время моего первого сотового, к слову сказать. Ещё в двухтысячном сотовые стали чем-то, что совершенно запросто можно встретить у человека на улице, и это вообще не удивительно. Мы с Элом и Лалой гуляли по Кони-Айленду. Стояла совершенно тёплая, почти летняя погода. Мы ели мороженое, а Лале купили огромное розовое облако сладкой ваты на палочке. Близнецы не стеснялись держаться за руки и иногда - целоваться. Я уже давно привык к их выходкам и не воспринимал как что-то, что могло меня беспокоить. Если не заглядывать к ним в документы, они были просто одной из влюблённых парочек, гуляющих по Кони-Айленду. Мы очень долго молчали - сегодня разговор не клеился. В воздухе и между нами, и вообще, висело какое-то странное напряжение. В конце концов Лала утянула нас обоих на лавочку, и мы продолжили молчаливо доедать - кто мороженое, кто вату. Говорить не хотелось, но вдруг Лала как-то вздохнула и произнесла:

- Мы должны ему рассказать, - и переглянулась с Элом.

Я весь обратился во внимание. Тон подруги меня откровенно заворожил.

- Хорошо, - кивнул Эл и снова уставился перед собой - на проходивших мимо по тротуару людей.

- Фрэнки, мы не говорили, но у нас тут недавно была знатная заварушка, - сказала она и вздохнула. - Она началась ещё в конце прошлого года, но вчера пришла к логическому завершению. Сначала мы не думали говорить об этом, чтобы не волновать и вообще…. А сегодня. Я просто не могу так. Это не честно по отношению к тебе. Ты должен знать, какие мы на самом деле. И мы поймём, если ты больше не захочешь, - она как-то странно втянула воздух в этом месте, - приезжать к нам.

- Да что такое случилось? - выглянул я из-за Эла. - Давай уже, не томи.

И она поведала мне о их не очень хорошей истории.

Весной прошлого года их спалили - нехорошо спалили, со всеми потрохами. Уж не знаю, почему им так припёрло, но они зачем-то были вместе в общей душевой. Мужской душевой поздно вечером. По всей видимости, они были очень заняты, потому что не услышали, как к ним присоединился еще один человек. Это был третьекурсник и очень-очень неприятная личность, сын декана факульта истории. Явно, увидел он их в самый момент, когда обратить происходящее в недоразумение невозможно - всё всем ясно от сих до сих. Парень пораскинул мозгами и стал их этим шантажировать - пригрозил, что об их связи узнают в университете, что заберут общую, с таким трудом выбитую, комнату. Что лишат стипендии, а возможно, и вообще отчислят. Выглядел он при этом, видимо, весьма убедительно, потому что ребят проняло. Они поступили в лучший ВУЗ Нью-Йорка, и вылететь из него с клеймом инцеста было бы равнозначно концу всего.

- Сначала он не давал себе воли, - продолжала Лала, невидяще глядя перед собой. - Мы умудрялись откупаться небольшими суммами, видимо, папочка перекрыл ему поток карманных денег за какую-то провинность. Потом пошли экзамены, лето, мы разъехались и были уверены, что он забудет об этом за каникулы. Не тут-то было. Едва мы вернулись в Нью-Йорк, всё началось по новой. И вот вчера мы избавились от этого ублюдка.

Меня передёрнуло от холода в её голосе.

- Что вы сделали? - спросил я тихо. Эл не двигался и молчал, только крепче сжал руку сестры.

- Мы подставили его. Очень серьёзно, по-чёрному подставили, - сказала Лала. Я вытащил сигареты и закурил. Ребята оказались не против угоститься. - Всё дело было в том, что он оказался геем - неожиданно начал подкатывать к Элу, ты знаешь, на Эла много кто западал за эти три года, и мальчики, и девочки. Но никто не домогался так активно и грубо, как он. Он намекал, что если бы Эл был посговорчивее, это многое бы решило для нас. Это заявление можно было бы спустить на тормозах, продолжать откупаться деньгами, но мы пришли к выводу, что пора кончать этот балаган. Я достала наркотики - лёгкие, ничего особенного, просто развязывали язык и раздвигали рамки дозволенного. Эл достал камеру. Мы пригласили его к себе вечером - поговорить - и напоили пивом с наркотиком. Мы на самом деле не руководствовались каким-то особым планом, это было что-то хаотично придуманное и столь же быстро воплощённое, потому что не было уже никаких сил просыпаться каждый день и бояться, что что-то случится.

Я кивнул. Я прекрасно понимал, как это может ощущаться.

- Я сняла на видео, как он грязно пристаёт к Элу, будучи обдолбанным. На плёнке всё выглядело так, что Эл сопротивляется, а этот мудак распаляется всё больше. На следующий день он ничего не помнил, ходил довольный как петух. Вечером мы отнесли плёнку его отцу-ректору в анонимном конверте. Сегодня я видела приказ об отчислении без права восстановления…

Я докурил и размазал окурок о край урны.

- Вы всё правильно сделали, - сказал я. Лала вздохнула с каким-то облегчением, а Эл взял мою ладонь и крепко сжал. - Если бы мои яйца были покрепче, я бы тоже выгрызал своё счастье всеми возможными способами, - сказал я и встал. Улыбнулся близнецам, ещё сидящим на скамейке, мотнул головой - мол, идём, и тут бабахнуло. С нашего места было ничего не видно, но шум и гул вышли такими оглушающими, что внутри поднялся иррациональный ужас.

Ребята вскочили. Мы переглянулись.

- Что это? Что-то взорвалось? - взволнованно спросила Лала. А потом неожиданно зазвонил мой сотовый. Впоследствии я не понимал, как Майки это удалось вообще - прорваться среди тысячи тысяч звонков.

- Алло? Фрэнки? Ты где? Ты в порядке? - частил он в трубку, и я не понимал, что происходит.

- В порядке. Мы на Кони-Айленде, гуляем. А что случилось? Мы слышали, как что-то бабахнуло.

- Джерард звонил, - запыханно сообщил Майки. - Сказал, что в башни-близнецы врезался самолёт. Кажется, это террористический акт. Там такой дурдом творится, останься у ребят до завтра, если сможешь. Я позвоню твоей маме, скажу, что всё в порядке.

Он почти повесил трубку, как я вдруг выпалил:

- Как Джерард?

- Он в Хобокене, - выдохнул Майки. - С ним всё в хорошо. Отбой, до связи, Фрэнк.

Именно с этого дня пошёл новый виток. Новый виток чего-то, что можно назвать нашей историей.

Трагедия одиннадцатого сентября взорвала умы и затопила сердца людей невыплаканными солёными слезами. Стена потерявшихся без вести с фотографиями, свечками, письмами, кажется, была бесконечной. Каждый день у неё собирались толпы народу, потерявшие своих близких. Почти никто не выжил.

Я уже давно вернулся в Руттгерс и пытался учиться, но моя реальность словно начинала покрываться туманом, стоило мне лишь на секунду задуматься о том - а что, если бы я потерял его тогда? Что если бы не Хобокен? А Манхэттен? Соседняя с башнями улица? А что, если?..

Меня коротило. Замыкало. Я мог надолго вывалиться из реальности, одновременно размышляя и стараясь не думать об этом.

Группа, в которую меня затащил Мак-Гир год назад, и где я солировал (больше выплевывал свою злость в пространство) медленно разваливалась на куски. И хотя я любил «Пэнси», мне было с каждым днём всё сложнее находиться в этой наэлектризованной обстановке натянутости между людьми. Такая атмосфера совершенно не способствует творчеству. В какой-то момент я понял, что Тима несёт не в ту сторону, и что я доиграю в Пэнси до конца года и сваливаю. Хватит.

Это был вечер в конце октября, когда Мак-Гир притащил домой запись. Неуклюжую, явно сделанную на коленке, с двумя неровно дребежжащими гитарами и неуверенными ударными. Уже с первых фраз вокала меня продрало до костей, прошибло холодным потом.

- Что это? - спросил я у Мак-Гира.

- Да тут чудик один объявился, - пожал тот плечом. - Может знаешь, брат твоего другана из «Айболл Рекордс». Естественно, я понял о ком речь. Я узнал этот голос по первым строчкам. Джерард пел и каждым словом словно резал по живому, зашивал наспех и резал снова. Слушать его было сладостно и невозможно, я выключил проигрыватель.

- Не знаю, - зачем-то соврал я.

- Этот, как его… Джерард Уэй! - наконец договорил Мак-Гир. - Трётся сейчас около музыкальной тусовки, играет свою песню с таким патлатым гитаристом, кудрявым…

- Рэй Торо, - предположил я, мрачнея.

- Точно! Торо! Играет хорошо, только зачем-то на барабанах долгое время играл, гитару забросил . Сейчас вот снова вспоминает, - хихикнул Мак-Гир. - А фрик этот, Уэй, красиво заливает. Про какие-то идеи, про музыку, про философию смерти и разрушения. Короче, многие слушают и даже песню оценивают. Кажется, он собирается свою группу замутить.

- Да ладно, - обалдел я. - С чего ты взял?

- Так говорят, - пожал плечами Мак-Гир, приоткрыл окно и распалил косячок.

Я лежал на своей кровати и смотрел в потолок. За окно. Снова в потолок. Мы с «Пэнси» записывались в «Айбол» и нас хвалили. У нас даже были концерты по штату. На нас приходила молодёжь, и хоть я знал, что всё это более чем несерьёзно, продолжал этим заниматься - мне нравилось, да и больше просто нечем. И вдруг такие новости… Джерард и группа. Господи Иисусе. Что на него нашло вообще?

Можно было сказать, что я мучился этим вопросом, но на самом деле учёба, катящаяся к первой в этом году сессии, способствовала забывчивости. И я выпустил это из головы до тех пор, как, сдав последний экзамен, не оказался на огромной (я бы сказал, разгромной) вечеринке в доме «Айбол» на тему очередного чьего-то дебюта.

Мы завалились внутрь дома с Джамией. У нас тут были знакомые, и даже Джамия общалась с парой девиц, которых я совсем не знал. Тут было шумно и весело, накурено так, что на дыме можно повеситься, музыка бухала из огромных колонок, а пиво лилось рекой. Пока Джамия разговаривала со своими знакомыми, я увидел в толпе Майки - у него на коленях сидела очередная хохочущая девушка - и помахал ему. Тот пьяно улыбнулся и помахал в ответ. Неожиданно из толпы вынырнул Мак-Гир, схватил меня за рукав и потащил за собой.

- Куда? - запротестовал было я, но вырваться из хватки пальцев было невозможно.

- Давай, шевелись, сейчас познакомлю тебя кое с кем.

Смысл его слов я понял лишь тогда, когда почти носом к носу столкнулся с Уэем. Тот был пьян и накурен, но, увидев меня - перед собой ближе чем в шаге - словно протрезвел мгновенно, глаза его стали круглыми и почти чёрными от расширенных зрачков. Я сам забыл как дышать - мы не виделись пять лет. Ёбаные пять лет я спокойно жил, не видя этого лица, и вот теперь смотрелся в него снова - немного пополневший, с отросшими патлами и потерянным взглядом, Джерард смотрел на меня, словно вот-вот умрёт. Изменившийся. Такой же, как тогда - вытряхивающий из меня разум одним только своим видом. Я никак не мог вдохнуть в лёгкие достаточно воздуха.

- Эй, парни, вы чо? - хихикнул Мак-Гир. - Знакомьтесь. Это - Фрэнк Айеро, солист «Пэнси» и гитарист. Это - Джерард Уэй, солист хуйпойми откуда, собирает группу.

Я как-то собрался с силами и протянул руку вперёд. Я глаз не мог отвести от его тёмных зрачков. Дыши, только дыши.

- Фрэнк, - сказал я негромко. Ладонь в моей руке была мягкая, прохладная и чуть влажноватая. Мне до безумия захотелось провести языком по ней - вылизать от запястья до последней фаланги среднего пальца. Я загасил это иррациональное желание сразу, едва его намёк затеплил пожар внутри.

- Джерард, - тихо ответил он, пожимая почти безвольно. - Будем знакомы.

Джерард был обдолбан, а я находился в таком шоке, что позволил Мак-Гиру утащить меня дальше, на второй этаж дома. В этот вечер мы больше не встречались с Уэем. Я тогда напился так, что не мог стоять на ногах. Потом выблевал почти всё в хозяйском туалете в спальне на втором этаже. Потом снова выпил бутылку пива и почувствовал, что вроде словил равновесие - мне не хотелось ни пить, ни блевать. Уже позже, в кампусе, втрахивая в матрас постанывающую Джамию, я думал над превратностями судьбы. Я был почти на пике, наклонился к ней ближе, обнял так тепло, как только мог:

- Джам, может, обручимся? Ты выйдешь за меня?

Я не понял, был это стон из-за того, что ей было хорошо. Или это было согласие. Я кончил, когда протяжный звук ещё висел в темноте пустой сегодня комнаты - Мак-Гир безвозвратно застрял на вечеринке.

Утром Джамия снова лечила мою раскалывающуюся голову аспирином и ничего не спрашивала про то, что я нёс в постели. Но я помнил и без её расспросов. Уже к обеду я поймал её в общей столовой на большом перерыве и при всех надел ей на палец простое, но совершенно однозначное серебряное кольцо с красивым камнем. На большее у меня не хватило денег, но Джам было плевать - её нежный подбородок затрясся, а из глаз скатились слёзы.

- Я думала, ты просто был не в себе, - прошептала она, когда я обнимал и кружил её под всеобщее улюлюканье и подбадривающий свист.

- Я всегда в себе, - соврал я и погладил по спине, успокаивая. - Спасибо, что ты со мной, Джам. Я люблю тебя.

Я не врал ей. Я и правда любил её. Я сам не могу понять, почему мои чувства к двум разным людям называются одним словом, и при этом лежат в совершенно разных плоскостях. У меня было ощущение, что меня где-то наебали. Это было нечестно. И я не знал, как уйти от этого, как сбежать от самого себя.

Началось самое странное время. Время между «Пэнси» и «Майкем». Это смешно, потому что «Пэнси» уже почти не было, но мы упорно не слазили со своего альбома, ездили в общие туры и даже собирали какую-никакую публику. А «Майкем» не было ещё - то есть, они уже почти были. Но не в том виде, в котором их запомнили сотни людей в две тысячи первом и втором.

Мы постоянно сталкивались с Джерардом - на вечеринках в «Айбол», на сборных концертах… Мы даже несколько раз делили один автобус на две группы. Это было ужасно для меня - сталкиваться с ним и делать вид, что мы просто недавно познакомившиеся музыканты, эй, смотрите, какие мы милые. Майки хмурился, глядя на это, но ничего не говорил. Торо словно вообще было не до нас. Он нормально общался со мной и в обществе Джерарда, и вне его. Непробиваемый. И только я чувствовал дискомфорт от этой игры. Дискомфорт и всепожирающее пламя. Это были тяжёлые месяцы испытаний. Я часто вертел в задумчивости простенькую полоску серебра на безымянном пальце.

Я не мог насмотреться на него из-за кулис. Он каждый раз умирал на этих первых недовыступлениях. Лажал. Забывал слова и почти всегда был вдрызг пьяный. Но при этом от него невозможно было оторваться - как тяжёлый наркотик. У меня пересыхало в горле, когда я смотрел на него. Это было невыносимо.

Никто не знал, но я заслушал их промо-диск до дыр. Я обожал его группу. Я хотел быть там. Я хотел быть с ними до усрачки, но не мог попроситься. Я даже ни разу не говорил с ним, только дежурные приветствия и прощания. Я жил в этом ритме и представить не мог, сколько это вообще может продолжаться. У окружающих, возможно, складывалось ощущение, что я танцую на костях издыхающей «Пэнси». Это было не так. Меня бессознательно тянуло к «Майкем», я больше не чувствовал себя довольным тем, что имею. Мне хотелось большего. Всегда.

Всё понеслось к чертям после одной вечеринки «Айбол» в честь начала записи их альбома.

Красная - красная нить / Red red thread [Глава 45]

unesennaya_sleshem — Sat, 19 Sep 2015 21:05:06 GMT

Глава 1.

Глава 44.

Глава 45.

И я остался в Белльвиле.

Я не знал, правильное это решение или нет. Наверняка, каждый из нас в своей жизни не раз и не два принимает такие решения. Решения, в правильности которых ты не уверен, но ты, чёрт возьми, просто должен сделать что-то, и я сделал это - остался. Поближе к близнецам, рядом с отцом и… подальше от Джерарда.

Фильм «Господин Никто» вышел только в две тысячи девятом, а посмотрел я его ещё позже - спустя полгода или год. Я смотрел его ночью, когда в доме уже все спали, и плакал. Тихо, заедая попкорном. Я думал о том, что этот мальчик - совсем как я в тот день, когда мать предложила мне остаться в Белльвиле. Только я не бежал за поездом, а сидел на заднице в столовой, но от этого ничего не менялось. Если бы я только мог прокрутить все вероятности вперёд, если бы я мог видеть так же, как он… Я был бы рад сомневаться до бесконечности и прожить эти вероятности обе. Но мне нужно было озвучить своё решение - этого требовала изогнутая в вопросе мамина бровь и лениво-заинтересованный взгляд Леона, сидевшего напротив. И я решил остаться.

Мне показалось, что маме будет легче устраивать свою жизнь без моего извечного мельтешения в кадре, в конце концов, она это заслужила. Она заслужила немного отдыха, а я уже вполне взрослый мальчик, чтобы справиться со всем. Нравились ли мне мои отмазки? Очень. Они позволяли почувствовать себя не только несправедливо обиженным, но и милосердным. Это круто, чувствовать себя щедрым и милосердным в свои эгоистичные шестнадцать. Мне нравилось.

Оставшись в Белльвиле, я решил сделать все возможное, чтобы быть не какой-то тенью в новой школе, а кем-то, о ком говорят. Не важно, что и как, но я хотел, чтобы меня узнавали. И меня узнавали. Начался мой новый путь - путь становления маленького панка. И я не раз и не два напоминал себе, кого должен за это благодарить.

В сентябре я уговорил отца, и он отсыпал немного карманных денег на пирсинг. Мать конечно очень сильно ругалась, когда увидела на выходных мою воспалённую и покрасневшую ноздрю. Было больно. Чертовски больно. Но мне это помогало. Когда мама попыталась заставить меня снять кольцо, я сказал твёрдое нет. Наверное, было в моём голосе и виде что-то, отчего она не стала наседать. Я впервые почувствовал себя камнем - меня всё ещё можно было пнуть, но это ничего не меняло во мне. Кажется, мама тоже поняла это. Женщины - они очень чувствительные на такого рода вещи. На изменение внутреннего, даже если внешне ты остаёшься прежним. Мама ещё долго кривилась, когда смотрела на меня и мой нос. Вздыхала. Но всё же помогла выходить прокол от воспаления, заставляла промывать и двигать кольцо, звонила и напоминала мне, когда я был не в Ньюарке, а через какое-то время привыкла и успокоилась. Я торжествовал.

Новая школа, пирсинг и общее внутреннее состояние рисовали нового меня. Другого настолько, что сначала даже близнецы не знали, что со мной делать - всё лето я был подавленным и податливым, со мной было просто. Со мной, но не мне. Краски к осени так и не вернулись, но вместе с отцветанием пышной зелени в нежные жёлто-оранжевые тона, в моё чёрно-белое кино добавилась сепия. Это было приятно глазу, хоть боль никуда и не ушла.

Боль не ушла, зато сузилась и затаилась, перестала измораживать холодом грудную клетку. К концу сентября я почти ожил. Почти, потому что стоило в голове шевельнуться ненужным мыслям, как выше солнечного сплетения начинало ныть - бессвязно, тягуче, безумно, словно кариозный расшатавшийся зуб. Зуб в груди - это странно, но ощущения были теми же, и ни один дантист в мире не мог бы мне помочь.

Вернувшись в Белльвиль и приняв, что нужно как-то жить дальше, я начал учиться. Учиться по-новому себя вести, так, чтобы ни один грёбаный мудак не стал лезть мне в душу, чтобы я никогда не выглядел так - словно мне нужна чья-то помощь. Нахуй помощь, я сам разберусь. Если я не был в комфортном обществе друзей, я превращался в настоящего панка - был острым и дерзким, говорил всё, что вертелось на языке, носил что попало и постоянно искал драк. В октябре от этого устал даже Эл, и он сказал мне тогда: «Фрэнки, если ты этого хочешь - я не против, вперёд, валяй, но я не могу ввязываться с тобой на пару постоянно. Это не моё, ты знаешь». Я кивал - потому что это и правда не его. Элу никогда не нравилось драться, впрочем, как и мне. Просто в моей жизни произошло кое-что, что требовало корректировки.

Я перестал бояться. Совсем и напрочь. Мне казалось, что всё самое страшное в моей жизни уже произошло. Раньше я убегал. Я научился хорошо бегать и знал, как и где прятаться. Уэй… научил меня тому же, но ещё и смелости. Потому что за него было не жалко разбить костяшки до крови или влезть в драку. Но я безумно переживал за него, и если безопаснее было удрать - мы удирали.

Теперь сдерживающего фактора не было, а возникло совсем другое. Я учился делать вид. Я учился делать вид, что у меня всё в порядке так мастерски, что даже друзья порой не чувствовали подвоха. Я помнил своё изобретение, свою мелкоячеистую сеть, которая помогла мне не развалиться в первые месяцы. Я возвёл её в апогей, уплотнил материал и оплёл нити по кругу - теперь это было произведение искусства, мой костюм, который я надевал перед другими людьми. Редко кому дозволялось видеть Фрэнка убивающегося или Фрэнка тоскующего, всё потому, что мне и своей больной головы хватало более чем. Терпеть чужие расспросы или, боже упаси, жалость, было выше моих сил. И мне пришлось защищаться.

Поэтому я писал и дрался. Помимо первого, у меня появилось ещё два блокнота. Я писал в них всё, что накапливалось внутри - всё то мерзкое, агрессивное, горящее адовым пламенем. Это был не я, но это было что-то, что жило во мне и должно было как-то выплёскиваться, чтобы я не сошёл с ума в своём костюме из мелкоячеистой сетки. Я писал, доверяя хрупкой бумаге весь свой негатив, и она держала его намертво. Я не знал, что когда-то эти блокноты понадобятся мне и станут основой для многих песен. Я просто бережно хранил их, посколько разрушающие эмоции, что я производил со скоростью света, больше нравились мне, выписанные на листы бумаги, чем клокочущие внутри. Это было хорошее решение.

И я дрался. Дрался с упоением, каждый раз отпуская себя, дикого и упрятанного в рамки, на волю. Никогда бы в жизни раньше не подумал, что могу драться так самозабвенно, не думая о себе, не чувствуя собственную боль, пока противники с упрёками «да он совсем бешеный» не сваливали прочь. К слову, Эл перестал участвовать в моих показательных выступлениях, но было уже всё равно. Зато каждый раз, когда его вызывали вместе со мной к директору их замечательной старинной школы, он всегда выгораживал меня, неизменно отвечая: «Начал не он. Он защищался». Эл всегда находился неподалёку, когда я с воем срывался в очередную драку. Я был благодарен ему за это и за то, что он не объяснял директору, почему на меня нападали. За то, что не говорил, какие мерзости порой могут слетать с моего языка, лишь бы я получил желаемое. Мы были уже не просто друзьями, я чувствовал нас с близнецами одной крови, мы хранили тайны друг друга и купались все вместе голышом в реке до самого октября. Никогда я не был настолько духовно единым с этими ребятами, как в ту осень. Мы не одобряли друг друга. Не одобряли, но понимали и принимали такими, какие есть. Лала только тяжело вздыхала, пытаясь наскоро обработать мои ссадины и ушибы. Она была настолько хороша в этом, что за плотной одеждой что отец, что бабушка почти не замечали их. В её рюкзаке надолго поселились перекись и бинты с рассасывающей мазью. Она ругала меня и даже пару раз плакала. Но не спрашивала - только печально смотрела в глаза, словно понимала.

Я обожал их. Я перестал бояться.

Когда некого защищать, не за кого переживать - стираются границы страха, их словно не существует. И ты способен на любую дикость, но держишь себя в руках только потому, что вокруг ещё есть люди, которых ты не хотел бы расстроить.

Я не только выписывал эмоции и дрался. Джерард подкинул мне задачку посложнее. Он повлиял на меня, повлиял очень сильно и без моего на то разрешения. Я всю осень прислушивался к себе, чтобы понять - что я за существо такое. Пытался подловить на влечении к парням, но то ли мне до сих пор было слишком больно, то ли я был закуклен на Джерарда - я мог признать кого-то привлекательным, но меня это совершенно не возбуждало, а подойди кто ко мне из парней с предложением переспать - и вовсе получил бы промеж глаз. Другие парни меня не интересовали, значит, я не гей… Я почти вздохнул с облегчением. Почти - потому что это ничего не меняло. К девушкам меня не тянуло так же, хотя я теоретически признавал их несомненные достоинства. Да и промеж глаз давать бы не стал - меня строго воспитывали. Но отказался бы - точно. Я не хотел. Ничего не хотел. И это убивало меня. Неопределённость убивала меня.

Близнецы были не единственными сопереживающими моим переменам людьми. Но они меня знали хорошо и давно, а Джамия…. Она очень удивлялась, что происходит с таким спокойным по её летним впечатлениям мальчиком. Она называла меня спокойным и даже замкнутым тогда, и это забавно, потому что никогда я не был ни тем, ни другим. Просто энергия моя теперь немного поменяла полярность и цвет. Она становилась тёмной и отрицательной, и я уже ничего не мог с этим поделать.

Поэтому я навсегда запомнил тот вечер перед своим днём рождения. Я сидел на крыльце школы поздно вечером, глядя на закатный оранжевый шар. Спокойные лучи били мне в глаза, и я смотрел в ответ до слепоты - уставший, разбитый после очередной драки, сдувшийся. Мне казалось, что я устал. Очень устал, а ведь прошло всего два месяца. Учиться ещё полгода, и если так пойдёт и дальше… я просто не дотяну до выпуска. Я жил на износ. В желудке закололо, и я скривился, прикрывая глаза. Я не заметил, как Джамия - откуда только взялась? - села рядом со мной и осторожно, едва ли не боязливо приобняла за плечо.

- Ты в порядке, Фрэнк? - тихо спросила она. - Выглядишь неважно.

Я промычал в ответ что-то нечленораздельное. Говорить совершенно не хотелось. Ни с ней, ни с кем-то другим. Как вдруг она сказала нечто, что встряхнуло меня, вывернуло наизнанку. Пребывая в глубокой задумчивости, Джамия произнесла:

- Интересно, какая она. Какая она, что ты так убиваешься. Хотела бы я на неё посмотреть.

Я замер на мгновение, словно заледенел. Откуда?! Близнецы? Нет, они просто не могли, так откуда? Собравшись с силами, уместив весь свой сарказм в кулаке, я сжал пальцы и ухмыльнулся:

- Боюсь, увиденное тебе не понравится.

- Она так хороша? - спросила Джамия совершенно спокойно, с ровным интересом глаза в глаза. И вдруг я посмотрел на неё по-новому. Джамия настолько не походила на остальных девушек, к которым я привык вокруг себя в школе, что мурашки пробежали по хребту. Совсем, совсем другая, спокойная, мягкая, тёплая, текучая. С ней меня не штормило, и это было настолько странно, что я растерялся.

А ведь я ей нравлюсь, подумал я отстранённо. Нравлюсь, совершенно точно. А она спрашивает так спокойно про другого человека, от которого у меня рвёт башню. Невероятно. Я молчал, смотрел на неё, как закатные лучи отражаются в зрачках - карих, почти горько-шоколадных.

- Чего ты со мной возишься? - вдруг выдал я и с удовольствием отметил, что она едва заметно вздрогнула. - Мы и не дружим толком, чего ты со мной возишься?

Она посмотрела на меня со странным выражением, в нём столько всего было намешано. Потом отвела взгляд, пожала плечами и ответила - так же спокойно и ровно:

- Ты мне нравишься, Фрэнк.

Вот так и раз. Так просто. Нравлюсь.

- Знаешь, когда несёшься по улице и вдруг сбиваешь кого-то на тротуаре, ты ещё не можешь знать, что этот кто-то - твоя судьба. А когда узнаёшь - уже не можешь отвертеться. Оно само собой происходит, Фрэнк, так что я не вожусь с тобой, нет.

Я смотрел на неё, прокручивал снова и снова её слова в голове и чувствовал, как на глазах набухают солёные, тяжёлые капли. Губы предательски задрожали."Несёшься и сбиваешь..." Знала бы она, насколько, чёрт возьми, права. Знала бы… Когда первые дорожки скатились вниз, она вздохнула и обняла меня. Я зашипел - плечо саднило, но не отстранился.

Невероятно. В кольце её мягких и тёплых рук мне стало так свободно и спокойно, словно в кои-то веки мелкоячеистая сеть, удерживающая меня в относительном порядке, сплавилась, смешалась с содержимым. Словно я, наконец, переродился. Мне было очень жаль, когда объятия, а с ними и ощущение закончилось. Жаль до дрожи. Тогда я наклонился и мягко поцеловал её разбитыми губами. Чуть скривился от боли. Она улыбнулась самыми краешками рта, когда отстранилась. Я нахмурился и поцеловал её снова - уже увереннее и настойчивее. Провёл языком между гладких тёплых губ. Она вздрогнула, но приоткрыла рот, и я сладко, нагло прошёлся меж них языком. Я не целовался так долго, что этот поцелуй был чем-то очень важным для меня. Не только из-за Джамии, но и сам по себе. Она почти не отвечала, но я пил её - сладкий и почти конфетный привкус на языке, тепло её плеч, мягкость полной груди, прижавшейся к моей. Я не был взволнован этим, нет. Словно смотрел со стороны - и, чёрт, мне было приятно.

- Кажется, ты в порядке и нам пора домой, - сказала она, пытаясь отдышаться, когда отстранилась от меня. Я улыбался ей - совсем немного, но улыбался. И совершенно не чувствовал боли в разбитой треснутой губе. Облизал ранки языком - вкусно. Солёно-железное моё с конфетно-сладким Джамии. То, что нужно.

- Тогда пошли, - я встал со ступеней и подал ей руку, поднимая. - Теперь, как честный человек, я обязан с тобой встречаться, - попытался неуклюже пошутить я.

- Я не против, - она пожала плечами и оставила свою руку в моей. И всё это без какого-либо кокетства, так естественно, словно я предложил ей кофе зайти попить. Она была неподражаема. Я улыбался - не снаружи, но внутри себя - всю дорогу, пока провожал Джамию до дома. Она жила на соседней улице с отцом, и в тот вечер я остался у него на ночь.

Так мы с Джамией начали встречаться - легко и без какого либо напряжения, словно так всегда и должно было быть. Я не горел - определённо. Я не был влюблён - и я уверен, она знала это. Но она очень нравилась мне. Она действовала, словно седативное и лёгкий наркотик. Мне было хорошо и до странности спокойно в её компании. Лала улыбалась, а мама была просто в восторге, когда я рассказал ей о Джамии.

Влюбился я намного позже.

****

С музыкой тоже вышло как-то нехорошо. Мне не хотелось играть, и я почти не брал в руки гитару. Если бы не отец, боюсь, я и вовсе мог забыть позиции пальцев на самые простые аккорды. Никакого музыкального клуба в школе не было, поэтому играть не видел никакого стимула.

Зато в это же время случились и приятные вещи - мы выступили вместе с отцом на школьном фестивале и ещё раз, весной, на сборном концерте школьных талантов. Это было потрясающее время - когда мы репетировали вместе с ним и Элом, и вот так, когда я чувствовал за своей спиной его ровную уверенность во мне и в музыке, которую мы играли, нагло перепевая, именно тогда я подумал - Эй, Фрэнк, чёрт тебя дери! Да жизнь ведь только начинается! Дальше будет ещё столько всего, столько! И ты просто обязан быть в форме, чувак.

Я играл рядом с ними, пронизанный насквозь ритмичными папиными ударными и уверенным, гудящим басом Эла, и верил. Верил, как никогда, что всё ещё будет. Не было, а будет. Я закрывал глаза и улыбался, пока пальцы играли и зажимали лады, а голос пел - практически сам собой. Я улыбался, и у меня даже получалось искренне.

С тех концертов остались потрясающие фотографии. Немного смешные, немного - грустные, потому что я знал, что со мной происходило. Но всё равно невероятно важные. Я счастлив, что у меня есть это - хотя бы снимки.

****

Несмотря на свои пристрастия насчёт подраться и объясняться в кабинете у директора, учился я очень хорошо. Можно сказать, что учился я всё свободное от драк, школы и встреч с близнецами время. Мне нравилось учиться, потому что чтение и зубрёж совсем занимали мою голову и просто не давали ей сползать в ненужных направлениях. Более того, учёба даже приносила мне облегчение. И я медленно стал выплывать к тому, куда я хотел бы поступить. Точнее, определялась специальность, потому что с университетом я не сомневался - только Ньюарк, только Руттгерс. Я чувствовал, что смогу. Джамия кивала, подбадривала и обнимала за плечи. «Сможешь, - говорила она. - Ты и больше сможешь, просто Руттгерсу повезло, что ты хочешь именно туда». Она сама собиралась туда же на экономику, и мы занимались вместе - часто. Просто занимались, у меня даже мыслей не было делать что-то другое. А Джамия не давала ни малейшего намёка, что хочет. Нам было очень комфортно и спокойно вместе.

Мы стали одним целым почти сразу после выпускного - на первых же выходных, когда её родители уехали за город. Я не испытывал ничего подобного раньше - и ловил себя на том, что искренне наслаждаюсь происходящим.

Это не было фейерверком или взрывом. Нас накрывала плавящая нежность - с головой, заставляя обниматься долго, лениво, до дрожи. Я до сих пор не был уверен, что горю ей, я сомневался даже на выпускном, когда танцевал и держал её за руку - что у меня встанет. Нет, дело не в том, что я не хотел. Просто наши отношения были настолько иным, настолько другим в отличие от того, что я имел до этого, что я просто плыл на спине в этих штильных водах и смотрел в небо - мне было хорошо.

Я боялся, что у меня не получится - но Джамия вдруг поменялась, превратившись из тёплого пледа в горячую и настойчивую девушку. Это было неожиданно, но от этого не менее приятно. Когда она разделась - помогая моим рукам, перемежая поцелуи долгими наполненными взглядами, когда я положил ладони на мягкие и упругие груди, когда почувствовал под пальцами напрягшиеся соски - тогда меня повело. Я смотрел в её глаза - цвета тёмного, самого тёмного в мире шоколада, и ощущал всем телом, как сильно она хочет. Молчаливо, смиренно, и при этом совершенно определённо. Джамия словно говорила каждым действием - будь со мной. Будь моим. Выкинь всё из головы.

Я ласково сжимал её грудь, ласкал соски, перекатывая между пальцев, поднимал ладонями приятную тяжесть, и она выдыхала - горячо, откровенно, куда-то в мою шею. Примерная девочка, одна из лучших выпускниц. Я вылизывал её ухо, она начинала мелко дрожать в предвкушении - потому что моя рука неумолимо скользила вниз, ниже и ниже, пока не прошлась по волоскам на лобке и не утонула во влажном и мягком - о, как это было неописуемо возбуждающе! И как мило она смущалась своей реакции…

Джамия была влажная настолько, что это было даже слишком. Я действовал по наитию, совсем не думая о том - как это непривычно для меня - ласкать пальцами девушку, которая едва стоит на ногах. Получалось само собой, получалось хорошо, и я с удовлетворением ощутил горячо приливающую к паху кровь. У меня стояло - уверенно и крепко, настолько, что Джамия робко сжала член в ладони, и щёки её заалели ещё больше. Она не умела ничего - моя Джамия, но я обхватил её ладошку своей рукой и показал, как надо. Мне хотелось научить её всему и сразу, но я был на пределе и собирался продолжить уже на кровати.

Я долго лежал рядом с ней и не мог заснуть. Курил - она разрешила, да и так курил я довольно редко. Но в этот раз я курил уже третью подряд - Джамия угостила из пачки, спрятанной «для друзей», и пытался переварить произошедшее. Первый полноценный секс. Первый секс с девушкой.

Джамия стала женщиной со мной, и я не был уверен, что ей вообще понравилось. Мне же понравилось за двоих, это ни с чем не сравнимое ощущение - раз за разом, до полного изнеможения толкаться в горячую влажность её мягкого тела, держать руку на груди и затылке, путаться пальцами в длинных волосах, ловить затуманенным взглядом её - такой же шальной, дышать друг другу в рот и едва ли не задыхаться.

После всего произошедшего я отходил - медленно. Меня отпускало напряжение, начиная с затылка и опускаясь ниже, к самому копчику. Джамия уже, кажется, спала, а я стоял у окна, смотрел на потемневшую улицу, на загорающиеся фонари и курил. Нет, я не думал ни о чём особенном. Я уже почти успокоился. Через неделю мы собирались ехать в Ньюарк с документами, и я намеревался выбить себе комнату в кампусе, несмотря на то, что мне есть, где жить. Я жаждал самостоятельности, я не собирался снова жить с мамой. В конце концов, сегодня я стал мужчиной. Я усмехнулся - то ли весело, то ли не очень. Затушил сигарету о кирпич и педантично положил на тарелку, которую Джам выделила под окурки. Снова посмотрел на улицу.

Жизнь странная и сложная штука порой.

Но она продолжается несмотря ни на что.

"I'm fucking fine!"

Weirdie — Tue, 08 Sep 2015 10:47:17 GMT

Бежишь без оглядки, ноги стирая в кровь.
Каждый шаг, как пытка, высасывает из тебя всю жизнь и любовь.
Беззвучный крик, сотни веток раздирают больную грудь.
Просыпаюсь, хотя, казалось, все не мог уснуть.

Голова гудит, только пар из ушей разве что пока не идет.
За окном рассвет, новый день на меня, как камень с души, упадет.
Вспоминаю тебя, украдкой, как ускользающий сон.
В голове заиграет наша мелодия в унисон.

Может быть, я не прав, может быть, все стоит вернуть?
Перемены, к сожалению, не изменили суть.
Я лежу на мокрой, одинокой, холодной земле.
И хочется кричать, изо всех сил прижаться к тебе.

Повторять непрерывно: "Прости!" - захлебываясь в ядовитых слезах.
Признаваться в нелепых тайнах, путаясь в дурацких словах.
"Я в гребанной норме!" - кричать, улыбаясь сквозь мертвую боль.
А ты стоишь, улыбаешься, прищурив глаза, мне сыпешь на рану соль.

Я поднимаю глаза, задыхаясь от тишины.
Никого рядом нет, ни одной проклЯтой души.

Солнце съедает мечты, забирая надежду с собой.
Я лежу и жду ночи, где мы встретимся вновь с тобой.

Man In the Mirror. Глава 3.

Irni_Mak — Mon, 07 Sep 2015 14:06:32 GMT

Джерард все еще улыбался мыслям о ниндзя и зомби апокалипсисе, когда открывал входную дверь. Оказавшись в квартире, он не удивился, что беспорядок, оставшийся еще с пятничной вечеринки (которая медленно перетекла в субботнюю), никуда не делся. Он даже не надеялся, что Берт уже проснулся, но орущие из спальни Rancid, явно свидетельствовали о другом. Тщательно прокладывая путь через усыпанный хламом пол, Джерард добрался до комнаты и открыл дверь, ожидая увидеть Берта, развалившегося на кровати, возможно, с комиксом Джерарда в руках или с приставкой.

И то, что он совсем не ожидал увидеть - это Берт, сидящий у спинки кровати, стонущий от удовольствия, в то время как Куинн Олман скакал на его бедрах, словно гребаный профессиональный наездник.

Джерард просто замер на месте, все еще стоя в дверях и сжимая пальцами дверную ручку. Это не правда. Это не происходит на самом деле. Не может происходить. Джерарду всегда нравился Куинн, даже несмотря на то, что тот когда-то был в отношениях с Бертом. Но как предполпгалось, их история осталась в прошлом. Она блять закончилась. Однако сейчас на его глазах эта история была реальнее некуда. Вот она, цвела и пахла, как будто никогда и не прекращалась.

Когда глаза Берта резко распахнулись, напоминая два огромных блюдца, и он начал поспешно сталкивать с себя Куинна, Джерард все еще наблюдал за ними.

- Какого черта, Берт? - недовольно пробормотал Куинн, неохотно слезая с него. Казалось, он почувствовал что-то неладное, потому что уже в следующую секунду он медленно оглянулся. - Твою мать, - произнес он с почти раскаянным выражением лица.

Но Джерард мог смотреть только на Берта, одновременно с тем, как в его голове с бешеной скоростью выстраивались все возможные предположения и теории. Он просто пытался понять. Было столько слов, столько мыслей, которые он вот-вот был готов озвучить. Однако к удивлению, смог он произнести совсем другое.

- О, пожалуйста, не останавливайтесь. Не хочу быть причиной ваших посиневших яиц.

Берт ничего не ответил, его округлившиеся потемневшие глаза не отрывались от Джерарда, когда тот начал с подозрением осматривать комнату. Два стеклянных бокала на прикроватной тумбочке, на ней же ручное зеркальце и свернутая в трубочку однодолларовая купюра. Тюбик дорогой смазки, на которую Джерард раскошелился в прошлом месяце, лежал на смятых простынях, и (где-то глубине души он был этому благодарен), на полу валялась пустая обертка из-под презерватива. Спальня вдруг резко погрузилась в убийственную тишину - Берт дотянулся до пульта, чтобы выключить стерео.

- Ладно, - подал голос Куинн, натягивая джинсы, - я пойду.

Он подхватил рубашку и обувь, и, пробормотав скомканные извинения, проходя мимо отодвинувшегося на пару сантиметров Джерарда, быстро проскользнул в дверь, чуть ли не спотыкаясь о собственные ноги.

Джерард вернулся на прежнее место, скрестил руки на груди и уставился на своего непутевого бойфренда, который до сих пор не проронил ни единого слова.

- Что ж, сегодня у меня выдался по-настоящему поганый денек, - сказал Джерард притворно-безразличным голосом. - Сначала меня уволили, потом наебали. И очевидно, что ко второму причастен ты.

- Джи...

- Какого черта, Берт? - прокричал он - гнев, наконец, заменил напускное спокойствие.

Берт снова промолчал. Он просто продолжал сверлить Джерарда потрясенным взглядом, все также сидя на кровати.

- Как долго это продолжалось? - спросил Джерард, начиная расхаживать по комнате, при этом энергично массируя виски кончиками пальцев. - Ты трахал его все это время? Хотя, нет, знаешь что? Не отвечай. Не думаю, что хочу знать. Нет, точно не хочу, - он словно разговаривал сам с собой, не прекращая наматывать круги по спальне. Спустя несколько секунд он обратился уже напрямую к Берту. - Но кое-что я все-таки хочу знать. Ты вообще когда-нибудь разрывал с ним отношения? Или вы оба развлекались за моей спиной, пока я горбатился на работе, чтобы обеспечить тебе образ жизни ебучей рок-звезды?

- Все не так, - Берт, наконец, ожил; он поднялся с кровати, и Джерарду пришлось отвернуться, чтобы не видеть болтающийся на его причиндалах презерватив. - Ты ведь знаешь, что я уже расстался с ним, когда встретил тебя. Но, чувак, слушай, ты изменился, понимаешь? Ты стал весь такой чистенький, правильный, и тебе больше нахер не сдались наши вечеринки, с которых раньше ты ловил кайф. И, ладно, может он тоже не очень тащится со всего этого, но по крайней мере, он не строит из себя такого святошу, как ты.

- Иди нахуй, Берт, - ответил Джерард опасно дрогнувшим голосом. Он знал, что Берт не особо радостно воспринимал его трезвый образ жизни, но он всегда верил и надеялся, что тот хотя бы мысленно поддерживает его решение. Он думал, что его парень его понимает, он думал, что рано или поздно Берт присоединится к нему. Но вместо этого Берт на все наплевал. - Просто. Иди. Нахуй.

Джерард развернулся на пятках и громко хлопнул дверю у себя за спиной. Он уже подходил к входной двери, когда вдруг обернулся и промчался как ураган на кухню. Он отключил из розетки свою любимую кофеварку и засунул ее подмышку. Майки просто взбесится, когда узнает.
\
\
\
\
Собрание успешно подходило к концу. Весь час Джерард просидел в расслабленной позе, просто слушая истроии людей и понимая, что у него, возможно, все было не так уж и плохо. Да, он потерял работу, а вместе с ней и некоторые связи, которые могли бы помочь ему в будущем. Но у него все еще были Берт, Майки и Алисия. Он все еще был любим своими родителями. Он совершил маленькую ошибку, но, очевидно, что ко всему прочему он обзавелся еще и личным ангелом-хранителем по имени Грета. И не сделал ни одного чертового глотка. И не нужен ему никакой Cartoon Network, чтобы реализовать свои возможности. Он может сделать это самостоятельно, даже если придется расставлять книжки по полкам в книжном магазине, чтобы оплатить счета.

По пути домой Джерард заскочил в ближайший супермаркет, чтобы купить сигареты, хлеб и хлопья, и когда он открыл входную дверь квартиры, то даже не удивился беспорядку, царившему в гостиной еще с пятничной вечеринки. В спальне на всю громкость играли Rancid, не до конца заглушая шум текущей по трубам воды - Берт, видимо, принимал душ.

- Эй, - позвал Джерард из кухни, пока выкладывал продукты на стол.

- Джерард?

Он закатил глаза. Ну кто еще это мог быть?

- Нет, это твой другой бойфренд с ключами от квартиры. Чувак, ты только что встал? - он прошел по коридору и заглянул в ванную, в тот момент как Берт выключил воду.

- Нет. То есть, да. Ты же меня знаешь, - Берт выбрался из душевой. Одно полотенце он быстро повязал вокруг бедер, а вторым начал вытирать волосы. - Какого черта ты так рано?

Джерард не смог удержаться, чтобы не съязвить.

- Ээм, ну, меня типа уволили?

Берт перестал сушить волосы, и его пристальный взгляд впервые встретился со взглядом Джерарда в отражении запотевшего зеркала.

- Что? Вот дерьмо. Ты серьезно?

Джерард кивнул.

- Да. В пятницу я задержался на ланче, потому что был на собрании, ну, и, так как мой босс тот еще мудак, то... все понятно.

- Блять. Джи, мне жаль.

Пожав плечами и почесав голову, Джерард развернулся, чтобы уйти в спальню.

- Я что-нибудь придумаю. Можно, например...

Он не успел закончить мысль, потому что Берт вдруг пронесся мимо него, толкая по пути, чтобы первым влететь в комнату. Стукнувшись о косяк и погремев чем-то на прикроватной тумбочке, он, в итоге, завалился в постель. Джерард остановился в дверях и осмотрелся по сторонам, почти не обращая внимания на одинокий бокал и бутылку виски, а также проигнорировав ненавистное ручное зеркало. Он сжал челюсти, но ничего не сказал. Черт, может быть все это лежит там уже несколько дней. Он не мог вспомнить наверняка.

- Знаешь, что мы должны сделать? - спросил Берт, выключив стерео и поерзав на кровати, из-за чего и без того уже помятые простыни сбились в бесформенную кучу. - Мы должны куда-нибудь сходить и отпраздновать твою свободу.

- Свободу от зарплаты?

Берт презрительно фыркнул.

- Свободу от корпораций. Чувак, эта ебучая работа все равно тебя изматывала. Давай, шевелись. Выйдем куда-нибудь, оторвемся по полной... Или нет. Мы можем просто сходить поужинать, а потом заглянем в какой-нибудь клуб, посмотрим, кто там сейчас выступает. Можно рвануть в The Cradle или Push. Потусим, тряхнем стариной... Как тебе?

Джерард усмехнулся, и завалился сверху на Берта.

- Звучит как охренительно крутой план.

Man In the Mirror. Глава 2.

Irni_Mak — Mon, 07 Sep 2015 14:02:21 GMT

Джерард шел так быстро, как только мог. С каждым шагом он отдалялся от бара, а желание сбежать от больного искушения как можно дальше и как можно быстрее лишь усиливалось. Его руки все еще дрожали, точно так же как, он не сомневался, и все его тело. Джерард не мог припомнить, когда в последний раз испытывал такое напряжение. Если это и происходило, то очень давно. Возможно, если дома шок так и не пройдет, то он отправится на Собрание. Не то чтобы у него были планы на остаток дня. Теперь никаких планов.

Не сбавляя шага, он спустился в метро, мечтая только о том, чтобы поскорее запрыгнуть в вагон поезда и стать еще дальше от почти-совершенной-ошибки. Уже отточенным движением он обошел встречающихся на пути людей, проскочил мимо уличного музыканта и оказался прямо на платформе, вливаясь в поток выходящей из поезда толпы. Пройдя чуть дальше вдоль платформы, Джерард выбрал более-менее свободный вагон и запрыгнул в него в самый последний момент, на секунду придержав уже смыкающиеся автоматические двери. Из последних сил он рухнул на свободное место и тяжело вздохнул. Гребаные сигареты.

Поерзав на сиденье, Джерард достал из заднего кармана джинсов свой iPod, распутал наушники и вставил один только в правое ухо, оставляя левое свободным. Это все еще был Нью-Йорк, спасибо, Джерард не настолько тупой. Он промотал имеющиеся плэй-листы и наконец остановился на созданном когда-то сборнике под названием «Умри все живое!», потому что сейчас на некоторое время он собирался воспылать ненавистью к окружающему миру.

Какой-то парень, сидящий через проход от Джерарда, видимо, не имел никакого представления о негласном правиле о прослушивании музыки в наушниках и регулировке громкости, а также плевать хотел на личное пространство других. При этом он явно не разделял презрения Джерарда к обществу. Или же наоборот, очень даже разделял, и высокий визжащий голос Келли Кларксон в ее «Since U Been Gone» был такой своеобразной версией мести. Джерард не мог не закатить глаза и еще глубже зарыться на своем месте. Нельзя сказать, что он ненавидел эту песню или что-то в этом роде, просто сейчас он не был настроен на что-то такое жизнерадостное и позитивное.

А вот его сосед слева, казалось, находился совершенно в ином настроении, судя по тому, как он начал дергать ногой в такт песни, которую они оба едва ли могли слышать. Джерард рискнул поднять взгляд, и первое, что он увидел, это исписанные чернилами пальцы, вытатуированного скорпиона на шее и быстро движущиеся губы парня, который кивал головой и пытался поспевать за голосом известной поп-исполнительницы. На мгновение внимание Джерарда привлек пирсинг в губе незнакомца, затем снова скорпион, а потом его лицо залило краской, когда он понял, что рядом сидящий парень тоже смотрит на него.

- Любишь Келли Кларксон, да?

Джерард спешно опустил взгляд к своему iPod, усердно делая вид, что он чрезвычайно занят.

- Вовсе нет.

- О, да брось. Она ведь American Idol. Мы голосовали за нее.

- Я не голосовал. – Ну ладно, может он и голосовал пару разочков. Но не за нее. И не за этого индюка Джастина.

- Что слушаешь? – парень наклонился вперед, перегибаясь через руку Уэя, чтобы рассмотреть экран, но Джерард отставил локоть в сторону - не толкая незнакомца, но надеясь, что его жест хотя бы оставит того на месте. Они оба молчали в течение нескольких секунд, пока парень не воскликнул: - Эй, ничего себе! Black Flag, чувак. Отличный выбор.

Окей, это определенно больше походило на правду, потому что парень с татуировками и пирсингом должен иметь подобные музыкальные пристрастия. Но Джерард все еще злился, и если он перехотел слушать Black Flag, то он не будет слушать Black Flag. Он снова уставился в плэй-лист и уже в следующую секунду включил Sex Pistols, на что его сосед лишь усмехнулся, а потом подхватил свободно висящий наушник и засунул его в свое ухо. Святое дерьмо, он серьезно?

Джерард нахмурился еще сильнее, смотря на незнакомца, но тот просто улыбнулся в ответ.

- Ты ведь не против поделиться, да? Ну, то есть… я конечно люблю Келли Кларксон, но все же предпочитаю немного другую музыку, - он махнул в сторону сидящего напротив парня, все еще улыбаясь. – Эй… эй, подожди. Я тебя знаю.

Закатив глаза, Джерард раздраженно простонал, потому что… сколько можно? Он конечно никогда не считал себя особым счастливчиком, но в то же время предпочитал думать, что был достоин чего-то большего. К тому же, он не знал этого парня.

- Нет, серьезно, - не унимался его сосед, искренне улыбаясь, однако Джерард отказался считать это чем-то привлекательным.

- Не думаю, - ответил он с такой твердостью в голосе, что на секунду даже подумал, что немного перегнул палку. Он просто хотел дернуть за проводок и вырвать свой наушник из уха этой надоедливой выскочки.

- А я уверен, - парень повернулся на своем месте, оказавшись лицом к лицу с Джерардом. – Сегодня. Чуть раньше. Какой-то мужик в тебя врезался и ты уронил… что-то типа булавки. Я ее поднял.

О, отлично. Теперь Джерард чувствовал себя куском дерьма.

- Да, точно. Прости, не узнал. Спасибо. Еще раз.

- Да без проблем, чувак. Ты выглядел таким загруженным.

- Ага, - Джерард не знал, что еще нужно сказать, поэтому только пожал плечами и снова ссутулился, опустив взгляд на свои ботинки.

- Плохой день?

Джерард повторно пожал плечами.

- Меня уволили.

- Ой, черт. Дерьмово, чувак. Сочувствую. Ты это… что-то натворил или у тебя просто мудак босс?

Уэй напрягся еще сильнее. Каким, блять, нужно быть придурком, чтобы спрашивать о подобных вещах? Это не его дело. Вообще.

- Я не хочу об этом говорить.

- Ох, нет, не может быть... черт. Эм, да. В общем, да, я понял. У тебя и так поганый день, а к тебе еще и пристает какой-то незнакомый чувак, заваливает вопросами, нарушает личное пространство и, блять, крадет твою музыку, – парень вынул наушник и протянул его Джерарду точно так же, как недавно передавал булавку, зажав его между большим и указательным пальцами так аккуратно, будто держал в руках что-то священное. – Прости, друг. Я в курсе, что иногда раздражаю людей.

Джерард забрал наушник, слегка кивнув головой, и решил хотя бы на несколько мгновений полностью огородиться от этого чертового мира. Он засунул наушник в ухо, и в тот же миг его душа наполнилась резкими гитарными партиями и агрессивной барабанной дробью. Правда, уже через несколько секунд он убавил звук, практически выключая его. Это было глупо, к тому же опасно. Но он старался не позволить своему соседу заметить это, надеясь, что тот не втянет его в очередной бессмысленный разговор. Джерард держал глаза открытыми, смотря строго перед собой, но иногда проигрывая самому себе и поглядывая вбок, на своего соседа. Сначала ситуация казалась напряженной, но вскоре парень снова начал отстукивать ногой ритм одной ему известной песни, так что Джерард решил, что все не так уж и плохо.

Спустя четыре полных песен и несколько прерванных, Джерард почувствовал слабый толчок в колено. Подавив уже чуть было не вырвавшийся вздох, он вытащил наушники и выжидающе посмотрел на парня рядом с собой.

- Мы подъезжаем к моей станции, — произнес незнакомец, а Джерард все также непонимающе пялился на него. Этот экземпляр просто не мог встать и спокойно выйти, да? – Я просто хотел предупредить, чтобы не получилось неловкой ситуации. Ну знаешь… вдруг это и твоя станция тоже. И ты сейчас встанешь передо мной и пойдешь к дверям, а потом я тоже встану и пойду за тобой, и ты можешь подумать, что я тебя преследую или что-то типа того. Но я не преследую. Да, вот.

Джерард моргнул.

- В любом случае, - продолжил парень, поднимаясь на ноги и хватаясь за поручень, поскольку поезд уже начал замедлять ход, – я еще раз извиняюсь. Клянусь, я не псих, - он неловко переминался на месте, как будто не мог решиться на что-то, а когда автоматические двери с громким звуком открылись, он все же добавил: - Я действительно рад, что ты не зашел в тот бар.

Ну вот, отстой. Теперь Джерард чувствовал себя еще хуже, этаким первоклассным мудаком. Наблюдая за уходящим парнем, он вытянул шею, чтобы рассмотреть знак с названием станции, расположенным вдоль стены. Блять. Джерард рванул с места, снова вступая в короткую борьбу с уже закрывающимися дверьми. Большое спасибо этому ненормальному аля «Изрисовываю и Прокалываю свое тело, где захочу» парню. Последнее, что нужно было сейчас Джерарду, так это проехать свою остановку.

Быстро распихивая iPod и наушники по карманам куртки, Джерард спрыгнул на платформу.

- Эй, - крикнул он, в то время как поезд тронулся с места. – Эй!

Парень остановился и повернулся, выглядя теперь заметно удивленным и немного настороженным. Джерард не мог винить его за это.

- Теперь ты меня преследуешь?

Джерард улыбнулся впервые за все это время.

- Нет. Просто это и моя станция тоже. Слушай, мне жаль, что до этого я вел себя как придурок. Утро выдалось действительно хреновым, а я не очень хорош в том, чтобы, ну… ты знаешь…

- В том, чтобы выкладывать случайным незнакомцам все свои самые темные секретики?

- Типа того, - ответил Джерард, нервно покусывая губы. – Если только это не встреча анонимных алкоголиков.

Парень рассмеялся, хотя его смех больше был похож на глупое хихиканье, которое Джерард мог описать как нечто слегка милое.

- Прости. Ну что ж, я не алкоголик и ненавижу анонимность. Фрэнк, - добавил он под конец, протягивая руку.

- Джерард, - Уэй с улыбкой пожал предложенную ладонь и, не отпуская ее, повернул запястье, чтобы рассмотреть многочисленные татуировки на пальцах парня. То есть, Фрэнка. – Наверно, я сразу должен был догадаться, что ты не любишь оставаться незаметным.

- А ты?

- Я боюсь игл, - пожал плечами Джерард. Это вряд ли можно было назвать полноценным ответом на вопрос, но по крайней мере он не солгал. Фрэнк снова рассмеялся, а затем развязал толстовку, что висела у него на талии, и накинул ее себе на плечи. Он кивнул в сторону выхода, и Джерард последовал за ним, не отставая ни на шаг. Ситуация казалась странной, Уэй все еще не знал, заигрывал ли с ним Фрэнк; он определенно опасался этого, хотя его спутника уж точно нельзя было назвать уродливым или пугающим. Однако Джерард уже не первый год жил под девизом «береженного Бог бережет», поэтому, спустя какое-то время, он заговорил вновь: - Я живу не один. У меня есть парень. Я живу со своим парнем, да.

- Серьезно? Знаешь, у меня есть друзья, можно даже сказать, закадычные друзья, но они и то не доверяют мне настолько, - Фрэнк сделал паузу, одаривая Джерарда своей фирменной улыбкой. Джерард не мог не отметить, что эта улыбка была чертовски милой. – И что сказал бы твой парень, если бы узнал, что ты средь бела дня гуляешь по метро с совершенно незнакомым человеком?

Джерард моментально покраснел, понимая, что его откровенно дразнят.

- Не знаю. Да и какая разница. Он сам постоянно со всеми флиртует, так что... - о боже, нет, в панике думал Джерард. Исправь себя! Исправь! – То есть, я не флиртую с тобой, просто так пришлось к слову. Я имел в виду, что даже если бы я с кем-то флиртовал, то он ничего бы мне не сказал, потому что сам занимается этим все время, – отлично, блять, теперь он выставил Берта полным мудаком. – Ну, в смысле, он играет в группе, поэтому это как бы нормально, понимаешь? Это вроде часть его работы.

Фрэнк кивнул.

- Понимаю. Что за группа?

- Ох, она называется «The Used», - Джерард знал, что наверно должен был произнести это с большей гордостью. Когда-то давно он так и делал. Просто слишком много споров, стычек и обид в последнее время, так или иначе, касались группы. Или же привычек и образа жизни, который вел Берт. Но тем не менее парни оставались хорошими музыкантами, и Джерард действительно верил, что однажды они добьются славы. Ему только хотелось, чтобы Берт немного активнее участвовал в процессе группы, а не продолжал ждать какого-то мифического удачного случая, который должен был сделать их мировыми звездами за один миг.

- О, я о них слышал, - Фрэнк шустро поднялся на несколько ступенек, а затем остановился и развернулся, ожидая, когда Джерард догонит его. Легкая улыбка на его лице, казалось, не исчезала ни на секунду.

- Правда? – наверно, Джерард не должен был так удивляться. Группа была довольно известна в городе, но не дальше его пределов. Просто так странно, что какой-то случайный человек, с которым он завязал разговор, был знаком с творчеством ребят.

- На местной сцене они популярны. Кто из них твой парень?

- Берт. Он… он солист? – Джерард не был уверен, почему преподнес эту информацию в виде вопроса, но Фрэнк одобрительно кивнул, очевидно, понимая, о ком идет речь. – А ты, значит, тоже из музыкального бизнеса?

- Ага, играю на гитаре. Я типа сессионный музыкант, помогаю некоторым группам записывать гитарные партии в студиях, но иногда играю и на живых концертах. У меня была своя группа, но она распалась недавно, - Фрэнк пожал плечами. – В принципе, я не против присоединиться к кому-нибудь на постоянной основе, если им действительно будет это необходимо. Посмотрим.

Джерард понимающе кивнул, когда они преодолели лестницу и вышли на тротуар. Он неплохо ориентировался в музыкальной индустрии, даже больше, чем должен был, как ему казалось. Это была одна из тех немногочисленных тем, на которую он мог свободно общаться со своим братом или Бертом. Помимо работы, конечно, хотя теперь эту тему вряд ли можно будет назвать актуальной. Единственное, что у него осталось, это Собрания и куча времени, которое он сможет тратить на эти самые Собрания.

- Мне туда, - прервал тишину Джерард, махнув рукой по направлению своей квартиры.

- Ага, а мне дальше на север. И, хэй, был рад с тобой познакомиться. Не волнуйся насчет работы, ладно? Ты что-нибудь найдешь. Все могло быть и хуже, знаешь.

Джерард вопросительно изогнул бровь, чувствуя себя значительно лучше, несмотря на такое дерьмовое начало дня.

Одарив Уэя игривым взглядом, Фрэнк усмехнулся и заговорчески прошептал:

- Мир мог бы оказаться на пороге Зомби апокалипсиса.

Джерард рассмеялся.

- О, ну это вообще не проблема. Я сплю с пожарным топориком под подушкой.

- Серьезно? – спросил Фрэнк с улыбкой. – А я всегда хожу с самурайским мечом. Изящный и легкий способ порубить всю нечисть на кусочки. И никакие толстые кости ему не помеха. Плюс, понимаешь… ки-ия, Ниндзя! – парень замахал руками, видимо, демонстрируя один из приемов.

Джерард продолжал смеяться вслед уходящему Фрэнку и наблюдал за ним, пока тот не скрылся из виду на противоположной стороне улицы.
\
\
\
\
Джерард быстро шел через бар, опустив глаза и обходя встречающиеся на пути столики, пока не добрался до дальней стены зала. Он ловко скользнул на свободную скамью и забился в самый угол, оказавшись втиснутым между столом и высокой спинкой сиденья. Действуя по инерции, он достал из кармана солнцезащитные очки и надел их. Он не ожидал наткнуться здесь на кого-то из знакомых, но хотел огородиться от любых встречных и нежелательных взглядов.

Он не смотрел на меню с многочисленными десертами, закусками и напитками. Он не смотрел на барную стойку, не смотрел на плакаты на стенах, которые гордо провозглашали, что в этом заведении можно попробовать легендарные сорта пива, такие как: Guinness, Hefeweizen и Newcastle. Он не смотрел на официантку, когда она приблизилась к его столу, он просто не поднимал загипнотизированного взгляда от деревянной столешницы.

- Привет, сладкий. Что будешь заказывать?

Он ни на секунду не задумался над ответом, даже не дал себе такого шанса.

- Виски с колой. Пожалуйста.

- Хорошо. Есть предпочтения в бренде?

Какого черта она это спрашивала? Она не могла молча принести заказ?

- Мне все равно. Давайте Джек Дэниэлс.

- Будет сделано.

Как только девушка развернулась к нему спиной, Джерард посмотрел ей вслед, теперь чувствуя себя в безопасности. В безопасности, потому что она через мгновение принесет ему выпивку. В безопасности.

Блять, что он делает?

Его руки дрожали так сильно, что он засунул их в карманы куртки, тут же нащупывая пальцами свою заветную булавку. Один год, два месяца, двенадцать дней. Из этого времени один год, один месяц и три дня он имел высокооплачиваемую работу. Трезвость и рабочее место. Казалось бы, два взаимосвязанных момента. Вопрос в другом, мог ли он лишиться первого, не лишившись второго? Или же два этих пункта действительно неумолимо переплетены между собой, пусть даже только в его голове? Самым главным противником Джерарда был сам Джерард. Не было никаких внешних факторов, никаких внешних проблем, никакого спаивающего его монстра. Ничего, на что он мог бы спихнуть вину. Был только сам Джерард.

Он вздрогнул и поднял голову, когда на его столе оказался стакан с выпивкой, и столкнулся с типичной приторно-сладкой улыбкой официантки.

- Хочешь взглянуть на меню? – спросила она. Ее густые светлые волосы закрывали висящий на груди бейджик. Джерард покачал головой и отвел взгляд, после чего девушка удалилась, напоследок сказав, чтобы он окликнул ее, если ему что-нибудь понадобится.

Неуверенно, он протянул руку и, обхватив стакан, придвинул его ближе. Он не поднимал его, просто тянул по столешнице. Поднять стакан - это уже следующий шаг, а сейчас он только и мог думать о том, как почувствует в руке знакомую тяжесть стакана, наполненного алкоголем, как согнет руку в локте и поднесет выпивку к губам. Но вместо этого он просто смотрел на бокал, ловя слабый, но легко узнаваемый запах виски, немного перебитый запахом содовой. Джерард прижал язык к нёбу и убрал руки со стола, опустив их на колени. Он продолжал мысленно общаться со стоящим напротив стаканом и старался не думать о причинах, которые привели его сюда.

Дело не только в работе. Да, потеря стабильного заработка – это хреново, но это такая ерунда по сравнению с тем, что он навсегда потерял «Мартышкин завтрак». Джерард потратил уйму времени и сил на этот забавный, милый комикс, он вложил в него буквально всего себя. Над этим проектом он трудился так, как ни над чем больше не работал с тех пор, как окончил художественную школу. С тех пор, как потерял себя в алкоголе и таблетках; с тех пор, как ругался с Майки из-за того, что брат постоянно твердил, что ему уже пора заняться серьезной работой, а не продолжать жить глупыми детскими фантазиями, где он публиковал собственные комиксы или писал песни для несуществующих групп.

Но Джерард не думал об этом сейчас. Совсем. Он полностью сосредоточился на кубиках льда в бокале виски и на таких соблазнительных каплях конденсата, покрывающих стекло. Он слышал работающий телевизор, радостные крики толпы, поскольку транслировалось какое-то спортивное мероприятие. Его пальцы непроизвольно дернулись, и он немного наклонился вперед, чтобы сделать глубокий вдох. Майки так разочаруется в нем. Снова.

- Знаешь, я конечно понимаю, что у тебя может быть полно времени и ты никуда не спешишь, но просто, чтобы убедиться… ты ведь в курсе, что это нужно пить, а не пытаться прожечь взглядом, верно?

Вздрогнув от неожиданного голоса, Джерард поднял глаза, тут же столкнувшись с лучезарной улыбкой официантки. Хорошо, что он был в очках, а то бы точно ослеп.

- Да, - ответил он. Правда вырвалась из него непроизвольно, словно оказалась под влиянием счастливого вида девушки, – я алкоголик.

Она пораженно ахнула, на мгновение приложив одну руку к груди, а ее улыбка моментально потускнела. Глаза Джерарда мельком скользнули по ее бейджику, после чего тот снова исчез за копной волос. Грета.

- Оу… ох, милый. Ты на реабилитации? – Джерард кивнул. Грета быстро оглянулась через плечо, а потом присела за столик к мужчине. – Как долго?

- Год, - ответил он низким голосом, снова переведя взгляд на бокал.

Грета постучала двумя сложенными пальцами по столешнице, привлекая внимание Джерарда.

- Как долго? – снова спросила она.

- Четырнадцать месяцев и двенадцать дней.

- И сегодня ты чувствуешь, что можешь сорваться?

Джерард кивнул.

- Поганое утро выдалось.

- Да, но сейчас уже почти полдень. Утро закончилось, а впереди весь день, который ты можешь сделать лучше.

Губы Джерарда слегка дрогнули, хотя он не видел повода для улыбки.

- Возможно. Мне стоит пойти и купить лотерейный билет?

- Не помешало бы, - произнесла девушка. – Или, если тебе угодно, тут поблизости есть церковь, как раз через два квартала от клуба анонимных алкоголиков. Я могу налить тебе с собой колы.

Джерард слишком хорошо знал упомянутый клуб. Собрание именно в этом клубе привело его сюда.

Ну уж нет. Джерарду уже нужно было признать, что в случившимся виновата не та встреча в клубе, из-за которой он опоздал на работу в пятницу, а только его собственные демоны и пристрастия. Хватит искать во всем оправдания и быть козлом отпущения. Да и какая к черту разница, так? Его ведь не могут уволить дважды.

- Да, - сказал он после долгой паузы, и впервые за все время его губы расплылись в искренней улыбке, – кола будет в самый раз.

Красная - красная нить / Red red thread [Глава 44]

unesennaya_sleshem — Tue, 01 Sep 2015 21:02:30 GMT

Глава 1.

Глава 43.

Глава 44.

Сложно вспоминать то время. То лето. Самое странное и инерционное лето моей жизни.

Я лежал в своей кровати дома, разглядывая выбеленный потолок. Я выучил его до мельчайших шероховатостей, трещинок, выбоинок и пятнышек. Я лежал и раз за разом, словно бегающая внутри замкнутого лабиринта крыса, возвращался к единственному вопросу: «Почему?» Почему, мать твою, Джи? Почему ты не сказал мне, что подал документы? Почему говорил одно, обнадёживал, а в итоге сделал совсем по-другому? Просто - почему? Почему человек, которого считаешь бесконечно важным для себя, вдруг делает что-то, что ломает, крушит, вырывает прямо сквозь рёбра и лёгкие куски твоей ещё тёплой плоти? Почему это так больно? Почему рана кровоточит, и кажется, словно с кровью выходят последние остатки тепла, последние кусочки души вываливаются из тебя? И почему это ёбаное состояние не проходит?

Майки сказал: «Оставайся, скоро придёт Рэй». Майки сказал: «Эй, не переживай, он вернётся, вы поговорите, и всё образуется». Майки сказал: «Эй, Фрэнки, ты не должен так сильно переживать из-за моего придурка-брата». Майки сказал: «Я так и знал, что он отмочит что-то такое, из-за чего ты в итоге расстроишься». Майки сказал: «Фрэнки, я и сам не знал ничего. Но утром он поднял на уши сонного меня и перевернул весь дом, пока собирался. Он был слишком нервный и возбуждённый, буквально не в себе». Майки говорил и держал за плечи, словно я упал бы без этого, но он не мог знать, что у меня внутри просто нечем было воспринимать его слова. Я чувствовал себя куском замороженного мяса. Неподвижной, безмолвной, висящей на крюке тушей с высунутым набок языком. Я был подавлен настолько, что смог только развернуться, кое-как попрощаться с Майки и уйти. Пока ещё мог двигать ногами.

Я почти не видел, шёл по наитию. Перед глазами всё расплывалось, обжигало лицо. Я явственно понял, осознал, почувствовал до кончиков пальцев - он предал меня. Предал, и даже если вернётся, и мы поговорим… он сделает так ещё раз, и ещё, столько раз, сколько захочет, потому что он - такой. А я… я другой. Я просто не выдержу раз за разом этих ударов, я сломаюсь и не смогу даже идти, рухну на том самом месте когда-нибудь, и не оправлюсь.

Господи, как я был обижен! Как жалел себя… Как я… нет, я не ненавидел Джерарда. Нет. Но… говорил себе раз за разом - «я же говорил тебе. Говорил, он не исправится. Не станет другим, по крайней мере, не ради тебя. Смирись».

Но как смириться? Он уехал в грёбаный Нью-Йорк! Он поступил, чёрт бы его побрал! Поступил втайне от меня, и теперь это будет другая, совсем другая жизнь, и на кой ему сдался парень-старшеклассник, на кой ему вообще сдался парень? На кой ему сдался я?.. Я не мог смиряться с тем, что остался за бортом. С тем, что оказался недостоин очередной тайны, «это только моё дело, Фрэнки. Это тебя не касается». Сукин ты сын, Джерард Артур Уэй!

Я всхлипнул в который раз. Я лежал на кровати, на уши давили старые огромные наушники. В кассетнике крутилось что-то по десятому кругу, и я даже не заострял внимание на том, что за грёбаное «что-то» это было. Мне было плевать. Срать. Похуй. Потому что просто невозможно сдвинуться с места и сделать даже мелочь: поесть… Умыться. Поменять кассету на другую такую же, совершенно безразличную. Я не понял, почему моя комната превратилась в чёрно-белое кино. Я вообще не мог соображать, в голове мелькало одно и то же - диалоги, реплики, слова, взгляды. Я пытался додуматься до чего-то, скрытого под внешней шелухой, и никак не мог. Не мог… Глаза снова щипало, а подушка по бокам опять вымокла. Это было противно, но сделать несколько движений, чтобы хотя бы перевернуть её, я не мог. Не мог…

Мои мысли сползли на наши с ним ночи. На ночи, когда он был близок со мной так, как не был ещё ни один человек на свете. Когда трогал меня, ласкал, шептал вещи, от которых по всему телу гуляли обжигающие волны, а уши и щёки предательски и бесстыдно краснели. Как я хотел его! Я до сих пор хочу его… Но в тот раз. В тот раз у нас не получилось. Не получилось осуществить то, чего он так хотел. Я не дал ему того, в чём он нуждался. И это… Могло ли это сыграть роль? Неужели… В голове яростно щёлкнуло, переклинилось что-то. С ним будут учиться парни и девушки, взрослые парни и девушки. Опытные парни и девушки. Они-то точно не станут вести себя, как маленький идиот Фрэнки. Из горла тихо, но надрывно поднимался вой. Если я хотел, если любил, должен был потерпеть? Должен был, или всё было правильно? Я так и не узнал, как это, когда он - внутри. Когда его тело становится единым с моим, когда боль сменяется чем-то другим, сладким и тягучим… Оно ведь сменилось бы? Сменилось? Так он говорил… А я не смог, не смог, и… теперь он поступил в Нью-Йорк. Теперь у него всё, всё-всё-всё будет. Конечно…

Я вскочил с кровати и дёрнулся вперёд, вцепился руками в обивку, опрокинул набок кресло. Смёл первые попавшиеся кассеты с полки стеллажа, они с глухим стуком зацокали по полу.

- Нахуй! - кричал я, делая новые и новые дёрганые движения. Разлетались книги, падая на пол раскрытыми. Подкассетники ломались в хрупком сочленении, мне было срать.

- Нахуй тебя, Фрэнк! - кричал я, сметая с кровати покрывало с вымокшей подушкой.

- Нахуй тебя, Джерард Уэй! - и карандаши со стола, ручки и листы с текстами песен о ёбаной любви врезались в противоположную стену, рассыпались по полу.

Я стоял посередине устроенного хаоса, тяжело дыша, со сжатыми накрепко в кулаки руками. Я стоял, почти не видя этого, и сердце моё колотилось тяжело, быстро, испуганно. Никогда прежде у меня не было таких разрушающих порывов. Мне хотелось сделать себе больно. Мне хотелось сделать больно всему, что меня окружало. Ведь это так несправедливо, что больно одному мне. Несправедливо!

- Несправедливо! - взвыл я, оседая тут же, посередине комнаты, на пол, стискивая колени руками, утыкаясь лицом в мягкую ткань домашних штанов. - Несправедливо… - выл я уже тише. - Не понимаю, не понимаю тебя… не понимаю…

За своим невразумительным шёпотом я не услышал, как открылась дверь за спиной, как мама подошла сзади, присела и начала гладить по голове, плечам. Я дёрнулся - последнее, что я хотел сейчас, были чьи-то прикосновения…

- Милый, там Майкл пришёл, - сказала она негромко.

- Нет, - просипел я. - Меня нет.

- Я уже сказала, что ты дома, - растерянно отозвалась мама.

- Значит, скажи, что я никого не хочу видеть! - я поднял голову и крикнул так, что она вздрогнула. Ещё раз провела по плечу и встала, выходя. Майки не был виноват ни в чём. Он не был виноват, правда, но я просто не мог. Не мог бы говорить с ним сейчас о чём бы то ни было.

Мама вернулась так же тихо, как и в первый раз. Я уже лежал на кровати - разворошенной, словно по ней пробежалось стадо зебр. Прямо на простыни, лицом вниз.

- Фрэнки, - начала она. - Я не знаю, что у тебя произошло, но… Третий день. Может, уже хватит?

Я только дёрнулся в ответ. Во всём моём теле было ощущение, что я только начал. Только начал, мать вашу, и дальше будет еще веселее!

- Расскажи мне. Расскажи, пожалуйста. Может, тебе и не станет легче, но мне… Я хотя бы пойму, как себя вести.

- То есть тебя больше волнует, чтобы легче было тебе? - зло выплюнул я в матрас.

- Не говори так, - прозвучал грустный голос мамы. - Не надо говорить так, словно я виновата. Я только хочу помочь.

- Ты не поможешь! - я крикнул, всхлипывая - боль и горечь полились внутрь и изнутри равными потоками, словно и не останавливались. - Никто не поможет…

- Тебе нужно поесть. Хотя бы немного.

- Нет. Я не хочу. Не могу.

Мама посидела в тишине, а потом тяжело, надсадно выдохнула воздух.

- Фрэнк Энтони Айеро, - начала она вдруг очень строгим, глухим голосом. - Я думала дать тебе время, но ты не хочешь идти на контакт. Поэтому предупреждаю, что я беру билеты на завтрашний рейс в Белльвиль. Мы должны были поехать в субботу вместе с Леоном, но я больше не могу видеть тебя таким. Мы уезжаем завтра. Тебе нужно развеяться.

- Нет! - выкрикнул я и даже повернул голову к ней.

- Да! - ответила она вдруг неожиданно громко, и в меня будто выплеснули стакан холодной воды. - Мы едем завтра, и это не обсуждается, - продолжила она чуть спокойнее, но лицо до сих пор хранило резкие очертания первого выкрика, а глаза нехорошо блестели. Я смотрел на неё и почти ненавидел в этот момент. - Посмотри на себя, Фрэнк! Ничего толком не ел уже два дня, лицо опухшее, комнату разгромил… Возьми себя в руки! Ты мужчина! И если ты забыл об этом - то я напоминаю, - она развернулась и пошла к двери, у которой остановилась: - Собери вещи в поездку. Иначе поедешь без вещей. Я не шучу.

Дверь закрылась, и я остался в тишине наедине со своим стучащим в горле сердцем, лицом, которое щипало от слёз, едкой, растравляющей душу обидой и острой ненавистью ко всему. Меня тошнило. Есть не хотелось, но только после маминого визита, которым закончилось её молчаливое невмешательство в прошлые дни, я понял, как неприятно тянет и звенит в желудке. Если я не хотел проблем… Мне было плевать, если честно, но всё же… Моя мама могла устроить мне чёртово веселье, поэтому нужно было поесть. Нужно было, даже через силу…

- Ужин на столе, - сказала мама из коридора так, что я услышал через дверь. - Умойся и иди за стол. Всё образуется.

Я вздохнул. Что, что образуется, если просто нечему больше образовываться? Как же это всё заебало… А потом собрал себя по кусочкам - невдумчиво, как попало, просто скинув всю кучу в одно место; встал с кровати и побрёл в ванную, запинаясь о раскрытые книги и развороченные подкассетники. Если я не поем, то попаду в больницу. Маме это вряд ли понравится…

****

Когда Линда Айеро, спустя месяц, вернулась в Ньюарк и открыла дверь, на полу её ждало письмо. Оно отчётливо виднелось на тёмном паркете пола даже в полумраке вечера. Женщина удивлённо нагнулась - им некому было писать писем, - и подняла конверт. Заклеенный, пыльный. На цельном обороте была одна единственная надпись чёрными чернилами - «Фрэнку». Внутри что-то ёкнуло и задрожало. Сын, светлый, послушный, её сын только-только начал выбираться из ямы, в которую его засосало месяц назад. И по глазам его было очень хорошо видно - что-то, что было во Фрэнке раньше, ушло безвозвратно, смылось, стёрлось, как у ребёнка, теряющего свои молочные зубы взамен на новые, прочные, взрослые. Это неприятно, но это жизнь… И никто не волен как-то спрятаться от подобных перемен. В глазах её малыша, её Фрэнки почти не осталось прежней беззаботности, прежней чистой, беспримесной радости. Он улыбался, но глаза оставались непричастны. Словно лицо выполняло что-то, давно заученное и потому знакомое, на автомате.

Линда поставила увесистую сумку в коридоре, закрыла дверь на цепочку и пошла на кухню, не включая свет. Она считала себя приличной женщиной и хорошей матерью. Она болела за своего ребёнка, который так ничего и не рассказал ей. И этот конверт… Этот конверт жёг пальцы. Она подумала совсем недолго, после чего взяла из ящика нож и беззастенчиво вскрыла бумагу по заклеенному краю. Фрэнк простит её. Она имеет право знать.

Сев на стул, женщина неуверенно достала пару исписанных листов. Почерк был плотный и корявый. Буквы плясали, долго не желая складываться в слова. Линда медленно вдохнула и выдохнула, крепче сжала листы в пальцах и её глаза забегали по строкам.

Спустя пять минут женщина встала, открыла крайний справа ящик сверху и вытащила из его глубин бутыль. Та была уже почата, но внутри булькало ещё достаточно тёмно-коричневого. Её содержимого вполне хватит, чтобы прийти в себя. Женщину трясло, и руки дрожали. Горлышко то и дело виновато звенькало о прижимистый стакан из прозрачного стекла. Она налила, отставила бутыль и выпила залпом. Отдышалась, налила снова и села со стаканом к столу - устроив его рядом с разлетевшимися листами. Линда сделала глоток и снова взяла страницы трясущимися пальцами.

Она прочитала письмо столько раз, что почти выучила наизусть. А потом порвала и выкинула в мусорку под раковину.

В эту ночь Линда долго не могла заснуть, забывшись поверхностным сном только с рассветом.

****

Внутри старенького рейсового автобуса было почти нечем дышать. Раскалённая обшивка, зад и спина, прилипающие к сидениям, открытые настежь форточки и люки, развевающиеся надоедливые шторки, пускающие вокруг себя облачка мелкой блестящей пыли… Мы ехали уже час, и даже в раннее утреннее время было душно. Пот стекал по моим вискам, на груди и под мышками образовались влажные пятна. Мама уснула на месте у окна, прислонившись головой к стеклу. Я кинул взгляд на её хрупкую шею, каштановую прядь волос за ухом. Подумал отчего-то, что, может, от стекла ей немного холоднее. Увидел вдруг, насколько она уставшая, измотанная. Мне было её почти жаль. Жаль, если бы я мог чувствовать. Внутри груди так и зияла дыра. Ледяная дыра. Она просто ничего не испытывала, отмечая факты и то, как я - Фрэнк Айеро, должен на них реагировать.

Я вздохнул, потянулся наверх руками и размял шею. Чёрно-белое. Почти всё вокруг чёрно-белое. Только волосы матери почему-то выделялись каштановым пятном. Я посмотрел на неё ещё раз. Ровное дыхание, расслабленное лицо. Тихо встал, взял рюкзак и пересел на заднее сидение. За нашим рядом автобус был пуст, хоть лёжа лежи. Видимо, этот короткий рейс в будний день не пользовался особой популярностью.

Я сел назад, на самое широкое сидение автобуса. Поставил рюкзак рядом, посмотрел на него и снова отвернулся к окну. За бликующим на солнце стеклом мелькали невнятные пейзажи, я даже не стал вдаваться в подробности, когда автобус остановился на площади в каком-то маленьком городке по пути. Мне было плевать. Между прочим, я чувствовал себя нормально. Вполне. Мне не хотелось биться головой о стены, я не хотел засунуть лицо в воду и не вытаскивать его. Я был в порядке. Не так в порядке, когда ты реально говоришь: «Чуваки, у меня всё окей, посмотрите», - улыбаешься и машешь, и у тебя на самом деле всё окей. Нет, у меня ничего не было окей. Я сделал с собой странное, после чего мне немного полегчало. По крайней мере, было реально как-то жить, существовать, передвигаться. Даже думать, что я сейчас с успехом себе доказывал. Я словно собрал себя в мелкоячеистую сеть. Собрал, потряс, чтобы рваные куски улеглись в каком-никаком порядке, и туго завязал края. Это было странно, немного больно, особенно там, где внутренности моей души соприкасались с этой ледяной сетью. Продавливались, пытались выбраться. Она не давала. Я не давал.

Я мог жить, да. Я был «в порядке». Упорядочен, насколько это было возможно, чтобы не свихнуться.

Вот только цвета так и не вернулись…

Я ещё раз подумал хорошенько, собрался с духом. Сеть держала крепко, за что я был очень благодарен. Решился. Открыл рюкзак и вытащил из его тёмного всклокоченного нутра два скетчбука. Обычные альбомные тетрадки. Не толстые, не тонкие. Потрёпанные лицевые, в пятнах чего-то тёмно-коричневого. Конечно. Наверняка, он не раз ставил на них кофе. Круги от кружки были и на том, и на другом скетчбуке. Я боязливо открыл первый. Титульный лист чистый, а со второй страницы на меня уставилось голодными глазами жуткое полугнилое чудовище, какой-то слизень, весь в наростах и прорывающихся гнойниках. Но явно что-то увлечённо жевал. Присмотревшись, я понял. Это была человеческая рука.

Хорошо нарисовано, реалистично. С отношением и душой - о! Это чувствовалось в каждом, ни разу не повторённом монстре и зомби. Он и правда хорошо рисовал. Наверное, он… всё правильно сделал. Правильно сделал, что решил заниматься этим.

Но за молчание и недоверие я никогда. Никогда его не прощу.

Скучал ли я?

Нет.

«Скучал ли я?» - спросят меня снова более проницательные.

Да. Да, да, да, я просто с ума сходил без него. Все мои разорванные внутренности приходили в адское движение, трепыхались, раскачивались и отталкивались друг от друга, норовя разорвать сеть к чертям. Стоило мне представить, как всё могло бы быть. Если бы он не уехал… Или если бы он хотя бы поговорил со мной, впустил меня в свой грёбаный мир червей, чудовищ и тлена… Меня окатывало жаром и прошибало потом, и я снова - в который раз - запихивал эти мысли и чувства внутрь, словно сбежавшее тесто. Мне было не больше пяти, и я видел, как бабушка отскребала его со стола, табуретки и пола. Я спрашивал у неё - но как? Как такой маленький комочек вдруг стал таким большим? «Это всё воздух, - улыбалась бабушка. - Внутри него воздух, и он помогает тесту подниматься, расти».

Внутри меня не было воздуха. Я даже вдохнуть и выдохнуть толком не мог. Я не знал, что помогало расти и причинять мне боль. Наверняка, глупые мысли, зацикленные по кругу, были моим воздухом. Отравленным и ядовитым. Я гнал их. У меня получалось. Чаще получалось, чем нет.

Я пролистал первый скетч и небрежно засунул его обратно, в недра рюкзака. Я не хотел быть таким грубым. Я понимал, сколько труда, сколько головной боли и бессонных ночей в этих набросках. Я не хотел жалеть его. Я хотел прижать его крепко и не отпускать. Я не хотел даже действиями, которые никто не видит, выдать то, насколько трепетно, насколько нежно я хотел бы относиться к каждой дерьмовой вещи, что у меня от него осталась.

Глянув на скетч, толкнул его внутрь сильнее. Он согнулся. Я отвернулся и снова стал смотреть в окно.

Я был болен.

Второй скетч я взял спустя минут пять, когда сердце перестало частить и бухать. Он поверг меня в шок с первой страницы. С титульного листа, если быть точным. Там, в правом уголке, были выведены цифры. Просто дата. Тридцатое августа девяносто шестого. Тридцатое августа, вот когда он начал этот скетч.

Я перелистнул и не смог больше вдохнуть. Словно рыба на берегу, хватал воздух, распахивал жабры. Но не выходило. На рисунке был я. Небрежный, торопливый штрих, но совершенно узнаваемо. Я мирно спал, держа в руках приставку. В наброске не было ничего необычного, кроме одного. Губы. Мои губы, в отличие от других частей тела были обведены многократно. Это выглядело странно и инородно, словно человек, задумавшись, водил и водил ручкой знакомым путём, не глядя. А потом, вдруг осознав, вздрогнул и отодвинул испорченный лист.

Джерард не вздрагивал, я уверен. На рисунке я спал в его комнате после долгой изматывающей игры в приставку. В этот день он первый раз - в наказание - поцеловал меня.

Когда спазм прекратился, и я стал дышать - снова, мучительно, сначала очень поверхностно, потому что страшно, - пальцы сами начали листать страницы. Бережно. Я ничего не мог поделать со своими пальцами. «Грубее!» - думал я. Почти кричал им. Они не слушались и гладили страницы. На многих из них был я. Иногда - Майки. Пару раз Рэй, но меня… меня было так много, что я мелко затрясся. Это было нервное. Так дрожит старый холодильник из-за работы своего мотора. Мои глаза, брови, нос… Мои губы или весь я сначала часто перемежались монстрами из его больной головы. В конце монстров не было. Был я, везде я. Там даже был я в девчачьей клетчатой юбке и с гитарой, и это был отличный рисунок.

Я захлопнул скетчбук и запихнул его к первому.

Это было слишком.

Что, блять, он хотел сказать тем, что отдавал мне это? Прочь из моей головы? Я отдаю тебя-тебе, а теперь прости, мне надо двигаться дальше?

Сердце билось так быстро, я не мог сфокусировать взгляд. Конечно, на краю сознания мелькали горячечные, тревожащие мысли. «Он не хотел ничего плохого, - шептали они тихо, чарующе. - Просто ты идиот, Фрэнк».

«Нахуй!!!» - взревел я тогда мысленно и сжал кулаки. В ладони, потные и горячие, впились ногти - до боли. Он поступил плохо. Он предал меня. И моё отношение к этому не изменится. Я, блять, не заслуживаю его.

Я люблю его.

Достав из внешнего кармана запутанный провод наушников и кассетник, погрузился снова в какую-то музыку. Кажется, я крутил одну кассету туда-сюда несколько дней. Меня это не заботило.

По приезду я со злости спрятал эти скетчи где-то в стопках макулатуры на чердаке бабушкиного дома. Через много лет я вспомнил про них, но бабушки давно не было, а дом оказался продан. В новой семье - они любезно пустили меня на свой чердак - тот был безупречно, просто до тошноты чистым и прибранным. Там не было ни одной вещи, связанной с прежними хозяевами.

****

Лето пронеслось вереницей кадров из оборванной киноленты. Я до сих пор вспоминаю эти месяцы мелькающими чёрно-белыми постановками под надрывные повторяющиеся аккорды тапёра за пианино.

Вот бабушка, с которой мы не очень-то общались последние годы. Открывает дверь дома перед нами с мамой и говорит: «Доброе утро, молодой человек. Очень рада видеть тебя», - а взгляд при этом серьёзный, настороженный. Словно выискивает во мне что-то, чтобы сказать себе - нет, я не знаю его, к сожалению. Но потом… Потом она оттаивает. И я совершенно блаженно провожу целый месяц под её вязание, бормотание старого телевизора, мяуканье пяти разномастных кошек, пироги, салаты, муссы и йогурты. Она мало разговаривает, но так уютно молчит, что я не могу и желать о большем.

Вот день рождения деда. Отец. Господи, как же я соскучился. При нашей встрече даже ледяная дыра посередине меня словно вздрагивает, оттаивает, начинает течь совершенно по-весеннему. В воздухе пахнет озоном и свежестью, и в этот день я слушаю, как играет и поёт отец. Я не играю вместе с ним. Даже гитару взять в руки не могу. Отец не спрашивает, только кивает и играет сам что-то очень знакомое, словно отголосок из детства. Я танцую с дедом, который снова пьёт и много улыбается. Шутит глупые шутки, и я не могу не улыбаться. Он уже не так бодр, каким был всего год назад. Алкоголь делает своё дело медленно, но неумолимо. Но то, что мне нравится - сталь внутри. В его карих глазах, уже светлых и немного выцветших, чудится конец стального прута, что проходит сквозь всё тело деда. Несгибаемый, упёртый, противный порой пердун. Которого я так люблю, к слову сказать. Он говорит мне - Фрэнки, живи, парень, смакуй мгновения, шли всех тех, кто не понимает, в задницу и просто живи. Ты не успеешь заметить, как тебе будет двадцать. Потом тридцать три, сорок пять. Можешь не верить мне, парень, но я не заметил, как мне исполнилось восемьдесят. Но я могу сказать тебе с уверенностью - я пожил. Чего и тебе желаю, - и он стискивает почти до хруста в рёбрах, а потом хлопает по плечу, разворачивает и наливает себе ещё немного виски. Я вижу, как за его плечом улыбается отец и показывает мне большой палец руки. Наверное, им тут без меня тоже не сладко живётся… Наверное, надо приезжать почаще.

Вот Эл и Лала. Боже, какие они замечательные! Я отмечаю это и улыбаюсь, и делаю вид, что - господи, ну конечно! - всё в порядке. Лала замечает первая, долго и профессионально мурыжит меня расспросами, и я сдаюсь через неделю. Ночую у них. Рассказываю всё, вываливая на ребят комки дряни из своей головы. Реву, почти взахлёб, и мои губы трясутся, а слёзы, перемешанные с соплями, покрывают пальцы. Эл крепкой, тяжёлой рукой обнимает меня с одной стороны. Лала с другой шепчет что-то на ухо и гладит по голове. Раз за разом, раз за разом её ладонь скользит по волосам к затылку, касается за ухом, и это не может надоесть. Это то, в чём я, наверное, так нуждался всё последнее время. Ледяная дыра словно становится меньше, но я не могу быть уверенным, что это надолго. Близнецы рушат все представления о личных границах и моём ёбаном мнении. Мы проводим вместе столько времени - на пляже, в вело-туре, в палаточном кемпинге, - что мать начинает давить и спрашивать, не слишком ли я загулялся. Не слишком - грубо отвечаю я в трубку и поднимаюсь наверх, где в доме близнецов мне уступил комнату Эл. Я слышу впервые, как они занимаются любовью за стенкой. Это странно. Это горячо. Это странно, и я не знаю, что делать с этим и подкатывающим возбуждением. Я не собираюсь дрочить на своих друзей, поэтому тихо крадусь в ванную, врубаю холодную воду, много раз плещу на лицо и сижу на крышке унитаза столько времени, сколько им может потребоваться. У меня и мысли нет судить или осуждать. Я не думаю, что это хорошо. Я думаю, что это путь боли и страданий, и сердце заранее сжимается, когда я представляю, с чем они могут столкнуться. Случайно став свидетелем их поцелуев, во мне поднимается нежность. Я искренне хочу, чтобы мироздание как-то разрулило это. Они такие хорошие. Они так запутались… И мне мучительно, до боли под рёбрами хочется, чтобы уж они-то, но были счастливы. Они заслуживают это, как никто другой.

Вот несколько выходных, которые мы проводим по настоянию мамы с Леоном и его дочерью, Клэр, отыгрывая образцово-показательную семью на публику. Мы идём на пикник в парк, я делаю вид, что мне интересны байки Леона, когда он вытаскивает меня на рыбалку на реку вместе с Клэр. Я вообще очень хорошо научился делать вид, когда надо. Так намного проще, чем слушать ебучие расспросы «что с тобой, мой бедный мальчик». Клэр пытается выйти на общение несколько раз. Я не собираюсь ей подыгрывать - мне это не интересно. Пару раз я даже груб и, в итоге, сбегаю к близнецам. Я не чувствую вины за своё дерьмовое эгоцентричное поведение. Мне до сих пор в глубине души, где-то очень далеко так плохо, что не хватает сил даже думать о других. Может, когда-нибудь я извинюсь за это мудачество. Но не сейчас. Точно, не сейчас.

Вот день, когда мать предлагает остаться в Белльвиле на всё лето. Она говорит, что ей пора на работу. Она говорит, что было бы отлично, проведи я лето у бабушки. Я сначала взрываюсь, вылетаю из табакерки подобно болванчику на пружине. Какого чёрта? - кричу я. - Почему ты так запросто решаешь всё за меня? Мама смотрит на меня печально. Я снова расстроил, разочаровал её. Имеет ли это значение в тот момент? Я не знаю. Она говорит лишь - я хочу, чтобы ты отдохнул, милый. И я словно сникаю, залитый ведром ледяной воды. Я киваю и молча ухожу в свою комнату. Спустя десять минут бабушка приносит мне тарелку свежеиспеченного печенья, стакан молока и гладит по голове, прежде чем уйти.

Лето проносится калейдоскопом. Многое я помню, многое - домыслил, потому что, участвуя во всех затеях близнецов, разговаривая, дурачась, улыбаясь, занимаясь всем тем, чем занимаются нормальные подростки летом в свои шестнадцать, я чувствовал себя не там. Не рядом с ними. Это было чертовски странно. Всепоглощающе.

Но я был уверен. Настоящий Фрэнк Айеро остался лежать глазами в потолок на своей кровати в комнате в доме, что стоит у парка в городе Ньюарк. Он лежит в четырёх стенах недвижно и пялится вверх. Он - настоящий, то, что от меня осталось.

Что же приехало в Белльвиль, я не знал. И просто не думал об этом. Не хотел и не мог.

Внезапно мелькает вечер до отъезда из Ньюарка, когда я звоню Майки и говорю - хэй, чувак, я еду к бабушке на лето. Встретимся, когда я приеду? Не будешь скучать? Майки хрипло смеётся в ответ, булькает чем-то в трубку. Говорит, что безумно соскучится, и от этого тепло. Говорит, что от Рэя привет. Спрашивает, что передать Джерарду. Ничего - отвечаю я на автомате, а сам едва ли не реву, проглатывая язык. - Я сам, если что. Хорошо,- и я практически вижу, как Майкл кивает мне. - Хорошо, Фрэнки. Возвращайся, мы тебя очень ждём.

И вот я остаюсь до конца лета. Я почти не размышляю над тем, что сейчас с Джерардом. Чем он занимается, как проводит время… Я гоню любые мысли, пахнущие им, и каждый раз отдыхиваюсь, словно от марафона или подъёма тяжестей. Но заставить себя перестать думать всё же не могу.

Я вспоминаю знаковый, чертовски важный день в середине августа, когда случай свёл меня с ней. Я стою у витрины магазина, держа два велосипеда руками. Внутри близнецы покупают батончики и мороженое. Берегись! - раздаётся со спины, а потом удар и неприятно саднящая голень. Немудрено, я с велосипедами занимаю почти весь тротуар. Девушка падает со своего двухколёсного друга, неуклюже летит на меня, а я хватаю, поддерживаю под руки. Они полные и очень мягкие, и мне почему-то думается, что им нельзя ломаться. Она смотрит чуть испуганно, разглядывает разбитое колено. Вся такая округлая и нежная, и я не могу понять, что чувствую, когда вижу движение губ и не слышу её голоса. Из магазина выходят близнецы, радостно приветствуя. Джамия, это Фрэнк, - говорит Лала, представляя свою одноклассницу. - Он немного странный, но ты не обращай внимания. Мы дружим с садика и уже привыкли. Мы на пляж, - подхватывает Эл. Хочешь с нами? Джамия косится на меня растерянно, а потом улыбается. Мы пожимаем друг другу руки и садимся на велосипеды. Я дал ей свой платок, и сейчас он странно неуместно и в то же время мило завязан на её полной коленке. Окончание лета мы проводим все вместе.

А по ночам я всё чаще думаю и вспоминаю. Всё чаще возвращаюсь к забытому в Ньюарке телу на кровати в своей комнате. Я не знаю, хочу ли вернуться к нему, или хочу, чтобы тело переместилось сюда. Несколько раз ловлю себя на том, что шепчу «Джерард» и выгибаюсь, а в кулаке становится жарко и липко. И что я ненавижу себя до смерти в эти моменты.

В выходные приезжает мама, чтобы забрать меня домой. На машине, вместе с Леоном. До начала нового, последнего учебного года остаётся несколько дней. Она приезжает и уже за вечерним чаем предлагает мне: не хочешь остаться в Белльвиле, Фрэнк. Тут бабушка и отец, ты можешь закончить школу тут, если не хочешь уезжать от близнецов. Они очень хорошо на тебя влияют. А меня навещал бы по выходным. Пиздец, - думаю я. Просто пиздец… Я отвечаю, что мне надо подумать, и ухожу. Пока лежу в темноте комнаты, в моей голове возникают весы - огромные весы правосудия, на одой чаше которых отец, бабушка и дед. Близнецы. Одна с ними школа, очень даже хорошая, как они рассказывали мне не раз. Выходные в Ньюарке и Джамия с её тёплым шоколадным взглядом и мягкой улыбкой. На другой чаше весов сидит, свесив ноги, один-единственный человек. Конечно, туда можно добавить и маму, и Майки, и Рэя, но кого я хочу обмануть? Этот чёрт сидит там один и перевешивает. Я от злости закрываю лицо подушкой и ору. Ору яро, самозабвенно, так, чтобы челюсти свело. Утром я отвечаю матери, что согласен. Только надо съездить в Ньюарк за вещами и уладить несколько вопросов.

Дерек не против заправлять музыкальным клубом. Он доволен и рад, и клятвенно заверяет меня, что справится, а я только киваю и жму ему руку. Том говорит, что поможет ему. Торо мрачен и недоволен, но говорит, что лучше так, чем совсем никак. Мне стыдно перед Рэем, но… Я всё решил. Майки спрашивает - ты уверен? Я отвечаю, что буду звонить. Что на самом деле хочу вернуться, наверное. Что так будет лучше. Майки говорит - Хорошо. А потом зачем-то добавляет: Джерард поступил в Нью-Йорк, и ему дали комнату в общежитии. Он почти не будет появляться здесь, я думаю. Я молча киваю в ответ, прощаюсь с ребятами - очень тепло. Разворачиваюсь и ухожу. Я уже не знаю, смогу ли ещё хоть раз быть в чём-то уверенным в этой жизни.

Я решаю, что мне будет лучше в Белльвиле, сворачивая на определённый перекрёсток, обрекая все иные варианты на небытие. Мне немного страшно, и внутри тянет, руки трясутся, и мне мучительно хочется кофе. Жажда, возведённая в апогей. Я иду к близнецам - именно они всё лето принимают на себя удары моей неадекватности. И я в который раз спрашиваю у неба - за что мне такие потрясающие друзья? Чем я заслужил? Или в итоге ты и их хочешь отобрать у меня?

Небо не отвечает. Оно в принципе не имеет такой привычки - отвечать брошенным подросткам, варящимся в котле собственных гормонов и эмоций.

Плёнка ленты в маленьком домашнем кинотеатре с щелчком обрывается и ещё долго крутится, шелестя хвостом о держатели бобины. Остаётся только тёмная комната, белый экран и я - единственный зритель. Мне тридцать три, и это возраст Христа, я многое переосмысливаю. Я всегда улыбаюсь, вспоминая то самое странное, сладко-горькое, горько-сладкое летнее время. И всегда немного злюсь - почему нам ничего не дано знать наперёд. Детская привычка - размышлять о невозможном. Мне шестнадцать, и я размышляю о Джерарде. Я уверен, что очень скоро это пройдёт.

Людям вообще свойственно ошибаться.

Примечания: простите за тупое оформление прямой речи и диалогов. Я ещё не поняла, задумка это или лень.
/не буду править прямую речь. мне нравится. это было правильно. остальное - отбечено. Эйка/